Поиск по сайту
Рекомендуем

На основе 1428 отзывов

1428 отзывов

Регистрация не требуется

15 мая 2022 в 20:20

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
Прочитала ваши комментарии насчёт «Тельца». Ну, соглашусь не со всеми. Да, да дааа, фильм ни разу не отражает истинной картины ленинской болезни. Да, это так. Ну вы совсем то уж не втаптывайте режиссёра в лужу, девяностые всё-таки! В целом, я подытожу общее впечатление участников форума и отражу главную мысль: фильм ОЧЕНЬ хороший, но главный герой должен быть кто-то другой! Вот и вся проблема. То есть по сути Сокуров изобразил идеально безысходный конец некого Тирана, который осознал, что больше не может управлять народом, очень хорошо показана болезнь с чисто физиологической стороны вопроса. А загвоздка только одна – главный герой должен быть не Ильич, а какой-нибудь деспот, считавший себя богом и резко осознавший свою немощность. Дело только в главном герое, а к остальному претензий нет. Дело всё в том, что любой человек перед лицом болезни одинаков. Но просто режиссёр не учёл феномен под названием «Ильич» – он болел не так как все, он подавлял свою физиологию свой волей (а это, согласитесь, не каждому дано!). Именно этот фактор и отличает Ленина от обыкновенного болеющего человека. Безусловно, 70% фильма неправда. Но не надо сейчас из этого делать трагедию. Вы просто знайте это про себя, и просвещайте других – рассказываете им, как было на самом деле. А «Телец» конечно же останется продуктом девяностых. А «Ленин в октябре» навсегда останется продуктом тридцатых. В обоих случаях ложь присутствует. Да во всех фильмах ложь присутствует, которую режиссёр естественно будет навязывать. Так будет всегда, и «Телец» не один такой. Вот например кто-нибудь любит Талькова – кто-то захочеет снять художественный фильм. Так вот, один скажет «Он молол правду, сниму его борцом за правду», а другой режиссёр скажет «Он был антисоветчик, пел в песнях правду вперемежку с ложью и смешивал мух с котлетами». Сути это в итоге не поменяет – ведь талант Талькова именно как певца от этого никуда не денется)))) А внутри в голове каждый выстроит мнение о нём своё, почитает литературу и выяснит для себя, что в песнях Талькова правда, а что брехня (было в песнях и то, и другое, естественно). Так вот и Ленин не перестанет быть любимцем масс, вождём, своеобразным Данко, героем нашего времени и тд. Вот кто ограниченный, тот и будет воспринимать фильм как правду. Режиссёр, возможно, где-то нарочно выставил Ленина более беспомощным, чем он был на самом деле. В конце концов, режиссёр это художник. Все видят по разному, да ещё и под давлением. Вы просто помните, что события выглядели не так как фильме, и посвящайте в это других людей. Образовывайте друг друга. На каждом фильме отражается эпоха. Это нужно понимать. Ни один фильм нельзя воспринимать как учебник. Ни в коем случае. Естественно, Ленин болел так, как никто никогда не болел: он вставал снова и снова, из принципа, на зло самой судьбе. Восстанавливался, боролся, оставался в разуме,а Крупская не «подштанники стирала», а занималась с мужем чтением и говорением. Это в фильме не показано. Но ВЫ это просто знайте, как было на самом деле. Не стоит винить режиссёра за излишние стоны, вопли, чихания в кадре. Фильм был госзаказом, и контролировался сверху. Ельцин прямо и открыто выделял миллионы евро на антисоветскую пропаганду в любой форме. Это надо просто знать, и делать выводы, а не бросаться обсирать самого режиссёра. Да, в Горках было весело, а не мрачно как в фильме. Но вы умерьте пыл и лучше расскажите об этой правде детям.

1

15 мая 2022 в 22:42

  • Воркута
  • Пожаловаться
Наталья Одинцова, у меня однокашник набил морду старшекурснику, который сказал, что «Ленин величайшее зло и хорошо, что он так долго мучился». Я думаю, просто не все способны трезво воспринимать «Телец». Естественно, фильм недостоверен и не отражает ленинского героизма. Мне многого в фильме не хватило. Но иначе в 90-х было никак. Я тоже не могу успокоиться, когда имя вождя поносят либо преувеличивают его физиологическую немощь (не берётся в расчёт воля). Вот например, в фильме показано, что он сильно болеет и угасает. А при этом умалчивается о том, что Ленин отказывался от наркотиков ДАЖЕ В МОМЕНТ ПРИСТУПА! Как это иначе назвать, если не «железной волей в кулаке»? Вот наверное этой ленинской железной ВОЛИ мне и не хватило в фильме. Суть в том, что воля – это в Ленине самое основное, а Сокуров это самое основное как раз и опустил. Нет воли. Режиссёр забыл это слово, и поэтому главный герой – это не тот самый Ленин, а просто какой-то там болеющий БЕЗвольный человек. А разница между болеющим Лениным и болеющим обычным человеком ОГРОМНАЯ. Вот именно это не уловил (нарочно или по указке) режиссёр. Крупская упорно учила мужа заново говорить и писать, а в фильме она просто существует, прикована к мужу и не видит конца. Людям, уважающим Ленина, видеть это неприятно, и поэтому они нелестно отзываются о фильме. Люди вроде видят замысел, видят идею, но тут они видят и откровенное враньё, подмену понятий и тд, и уже не могут сдержаться. И действительно, тем, кто НЕ разделяет критику участников форума, я скажу вот что: вот представьте главным героем «Тельца» кого-нибудь вами любимого – Булгакова, Талькова, Александра III или Путина, да неважно кого. Просто представьте. Ну и что, вам будет приятно смотреть? Александр 3 так мучился от болей, что со своей-то огромностью не мог терпеть, у него было кровохарканье, он систематически терял сознание прямо в кабинете, ездил в кресле так как уже не мог ходить, да ещё и был жутко непослушным пациентом (своеобразные стандартные «заскоки» больного человека). Да просто любого представьте в «Тельце» это всё. Ну и каковы ощущения? Лично у меня чувство, что меня вывели голого на сцену и смотрят, хочется провалиться на месте. С одной стороны, это значит, что замысел Сокурова более чем удался. А теперь представьте, что Александру Третьему тоже приписали то, чего не было – за ним настойчиво к примеру следят, шушукаются, трутся, а он лежит и путает слова, его кто-то прижимает к примеру к карете и он улыбается в эту секунду, или рядом с ним сидит жена и жалуется на порванные чулки. Не неприятно же видеть, правда? Жуть. Так вот, вернусь к Ильичу. Замысел понятен, но личность конкретно Ленина под эту серую «неизбежность» ну никак не подходит. Кто угодно, только не Ленин. Ну не вяжется. Вроде в голове думаешь «Болеет, тяжело, философствует», но потом видишь как он якобы не в состоянии помножить 17 на 22 (намёк на умственное угасание), и прям кипишь!! Ну неправда, обидно же! Очень! Кстати, 17 и 22 – тоже не просто так. 17 – это 1917 год (первый год у власти), а 22 – это 1922 год (последний год у власти). Промежуток у власти короче. Вот сидишь, смотришь, закипаешь, потом говоришь себе «успокойся, это всего лишь режиссёрские краски, вымысел», но потом видишь как Ленин в столовой вдруг после встречи спрашивает «А кто это приходил?», и всё, снова бесишься. Да не забывал Ленин никого! Он забывал куда мог сунуть предмет, забывал какое-нибудь красивое слово (долго подбирал более красочный иностранный эпитет к предмету), но людей не забывал. Зачем врать? Не могу смотреть спокойно. А потом опять намёк на тиранию – «У нас нынче суровые фамилии – СТАЛин, МОЛОТов, РЫКов...». Понимаете, герой не просто так говорит об этом. Это слова Тирана, который неожиданно стал жертвой. Из Ленина тут сделали именно тирана. Некоторые защищают, мол имелось ввиду другое и тд. Нет! Имелась ввиду именно тирания. Иначе режиссёр вложил бы в сценарий не фразу «Источник насилия не может быть бессилен сам, а тот, кто не может убить другого, должен убить себя сам», а например «Если ты не можешь быть полезным, незачем и жить». Согласитесь, смысл разный был бы? Одно дело хотеть убить себя из-за невозможности БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ, а другое дело в фильме – хотеть убить себя из-за невозможности УБИТЬ КОГО-ТО ДРУГОГО!! Вот именно это и вложил режиссёр актёру в уста. Причём тут без намёков – прямая оконченная фраза, однозначная и чёткая. Ленин очень много смеялся. Где в фильме это? Ленин силою воли не желал пользоваться наркотиками даже во время болей – где в фильме это? Когда Сталин приехал, Ленин поведал ему о том, как он «старательно обходит каждый клочок бумаги, лишь бы он не оказался газетой, лишь бы не нарушить больничный режим», а Сталин на это предложил нарушить режим, и они со смехом начали поносить капиталистов – где в фильме это? Ну вы помните, какая отвратительная сцена выдумана на веранде между Лениным и Сталиным. Ленин устраивал игрища в городки, стрелял левой рукой и даже рубил дрова – где это в фильме? Ленин устраивал турниры в шахматы с собственными врачами и обыгрывал их – где это в фильме? Ленин приглашал рабочих и крестьянских детей реально погостить и поржать – где всё это в фильме? Вместо этого Сокуров делает сцену, где Ленину дают конфету, он смотрил на неё, а потом передаёт конфету охраннику со словами «Это конфета – её можно есть». Чтоооооо? Разве это не намёк на снижение интеллекта? Ну скажите мне, защитнички Сокурова, что же тогда значит эта реплика «это конфета, её можно есть»? Ну и какой тут второй смысл? Да никакой! Вот за такие вещи обидно, понимаете? Ну выдумано! Я прочитал в своё время все 5 томов воспоминаний о Ленине. И поверьте, нет там такого. Нет там «каким ещё столбиком», нет там «прочтите мне о телесных наказаниях», нет там и стонов. Скажу честно - в воспоминаниях есть дикий вой именно во время приступов (вой был именно потому, что Ленин отказывался от опия). А при отсутствии приступа никаких стонов не было. А в фильме он же постоянно издаёт звуки, даже когда у него ничего не болит. В воспоминаниях нет ничего о забывании людей. Нет ничего о неспособности умножать, нет ничего о…

15 мая 2022 в 23:07

  • Воркута
  • Пожаловаться
Георгий, Я вас понимаю. Я сама вот, например: сажусь, готовлюсь к серьёзному осмысленному восприятию философско-псизологичекой драмы, готовлюсь уловить суть ленинской личной трагедии... Но потом, видя в кадре явную ложь и антисоветскую заказуху, я уже не могу нормально пытаться воспринимать главную сокуровскую идею о драме великого человека. Идея ясна, но враньё тут же всё портит!! Сокуров вряд ли в этом виноват, ибо это враньё нужно было Ельцину. Ничего не поделаешь. Ну не выгодна была Ельцину правда – ленинский героизм во время болезни, его упорство и стремление к победе, доминанта воли над физиологией. Это Ельцину не нужно, не интересно, не удобно. Вот и получился такой фильм. Вот эта сюжетная линия про физическое разложение, тюрьму и неизбежность – это всё история про простого человека. А у Ленина всё было иначе, была борьба, была величайшая воля!! Характер перебарывал телесный недуг весьма успешно. Если человек отказывется от морфия и опия даже в момент дикой боли, это значит, что он даже в эти жуткие минуты всё понимал и даже в эти секунды боролся, но поскольку такой сильный Ильич не нужен либералам, то из сильного волевого Ильича сделали обычного и слабого, с которым обращаются как с ребёнком. Я читала в воспоминаниях Георгия (племянника), Марии (сестры) и Дмитрия (брата), что семья и окружающие обращались с Лениным обыкновенно, не подчёркивая его положения, а в доме ПОСТОЯННО стоял смех, просто постоянно. Вот поэтому и невозможно смотреть этот киношлак. Горки – это не тюрьма – там было свободно и весело; Крупская – это не узник – она ездила на работу и учила мужа говорить заново; Ленин – не жертва, а всё тот же смешливый, волевой и сильный человек, перебарывающий болезнь с огромным успехом; охранники – не надзиратели, а помощники, подчиняющиеся вождю и желающие ему добра. Кстати, шахматные турниры, организованные Ильичем, обязательно сопровождались горячими спорами, обсуждениями и конечно смехом. За обедом обязательно был смех. Охота была настоящая, а не «выстрелы рукой». А знаете как выглядели беседы с врачами? Явно не так, как в фильме. Так вот, на самом деле выглядело так: приходит врач, начинает беседу... Ленин неохотно отвечает на вопросы, потом ему обязательно становится скучно, он зевает, затем «щёлк» иииии... Ленин начинает лукаво улыбаться, глядеть на врача, задавать ему сам вопросы... Ииииии, Ленин превращает врача в своего пациента и становится его психологом! Да, вот такой пациент, меняющийся с врачом местами!

15 мая 2022 в 11:17

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
Ну вот и зачем надо было столько бороться, чтобы потом закончить жизнь в усадьбе без движения вдали от Кремля? Вот оно где, наказание-то – власть в руке, а воспользоваться никак. Идиотское существование последние 2 года жизни. Бесцельное и тупое. Кто не понимает, гляньте «Телец» 2001 года. Вот вам и вождь.

-1

15 мая 2022 в 11:20

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 11:22

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 11:25

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 11:30

  • Воркута
  • Пожаловаться
Женя Сагомаха, да я думаю, тут нет поклонников этого фильма. Ну или просто нейтральных тоже наверное нет. Угасание, разложение, живая мертвечина – один из главных мотивов «Тельца». Зачастую персонажи фильма выглядят не как люди, а как метафизические сущности, пребывающие в загробном мире. Причём, это сделано специально. Вероятно, чтобы вызвать отторжение. Сокуровский «Телец», снятый через 60 с лишним лет после фильма Ромма, народным хитом стать не мог по определению – совсем другое время, совсем другая аудитория, совсем другой смысл, совсем другой стиль. Лениниана давно стала полной архаикой, либо брезгливо отброшенной, либо пародируемой – гуд бай, Ленин. Сокуров, любимец узкой интеллигенции, наследник Тарковского, брался за разработку образа в кардинально иных координатах. Ничего хорошего из фильмеца не вышло. Ленин во время болезни вёл себя как герой. А в фильме показано моральное и физическое разложение, расстройство личности, а такого не было.

15 мая 2022 в 11:32

  • Воркута
  • Пожаловаться
Мишуня, Ленин в этом фильме предстает просто доживающим последние дни беспомощным (и физически, и морально, и, судя по намёкам режиссёра, интеллектуально), отталкивающим человеком. Эпитет «немощь, мечтающая о мощи» годится и здесь. Я не вижу тут той удивительной, легендарной его силы воли. Агитка, да и только. Говорят, Ельцин хвалил этот фильм (ещё бы!). Сами посмотрите, где тут борьба со смертью? Нет, тут простое ДОЖИВАНИЕ, а не борьба. Вот если бы взялись за последний период жизни Ленина поосновательнее да без влияния девяностых, то получилось бы иначе. Ну вы ведь знаете, каким он был на самом деле (даже во время болезни)? Он был энергичным реформатором с романтической аурой, а для крестьян вообще антропоморфным богом, спустившимся с Олимпа. Ну каким ещё был? Был приземлённо-обаятельным, принимающим ходоков и заразительно смеющимся! Где это всё? Знайте как Сокуров сказал? Он сказал, что хочет изобразить Ленина как человека, без советской агитации обожествления. Ну и что получилось? Он содрал всё божественное, и, кажется ПЕРЕдрал, испортил, облил грязью, выставил немощным. Это какая-то болезненная замкнутость последнего земного пристанища Ленина, его дачи-тюрьмы (в фильме Горки представлены как тюрьма, и притом опускается тот момент, что Ленин выезжал когда хотел, и никто не смог главе государства помешать). Эти различные ретродетали и просто бытовые подробности, такие обычно трепетные и живые, здесь приобретают зловещий кафкианский характер. Все живые вещи превращаются здесь в дерьмо. Сам главный герой тут просто какой-то монстр, отравленный властью, умирающий без неё и ничего не способный изменить, поскольку его время решительно миновало, жалок и страшён одновременно. Не на таких образах Ленина воспитывался Сокуров, но именно таким он увидел его и настойчиво с помощью антисоветских спонсоров предлагает поcмотреть на него такого нам. Отвратный фильмец, изгадили образ. Нет, я понимаю, что в советское время образ мифологизировали, и занавес пора раскрыть. Но не так же!! «Демон революции» и тот лучше вышел. Словом – угадили в конец образ Ильича в девяностых.

15 мая 2022 в 11:37

  • Воркута
  • Пожаловаться
Егор, да и не говорите, ужас а не кинематограф! Не уловили ленинский героизм и мужество во время болезни!

15 мая 2022 в 12:21

  • Курган
  • Пожаловаться
Егор, Сокуров сделал на этот раз исключительно упрощённую картину, в которой Ленин как историческая фигура не только не подвергается анализу, но и вообще не принимается в расчёт, потому что тут нам пытаются навязать, что с болезнью у Ленина куда-то улетучилась личность. Процесс распада личности, увы, примерно одинаково выглядит у всех — будь то гений, чудовище или посредственность. Визуальность, наблюдение за умирающим беспомощным телом — доминанта сокуровской картины подчиняет себе все прочие задачи и губит текст. Обрывки фраз, которые у Сокурова бормочет Ленин, ровным счётом ничего не добавляют к точным наблюдениям за физиологией распада. А бормочет герой между прочим дельные вещи — насчёт ледяной пустыни, в которой птицы падают от холода, а потому только террор… только террор (почти Победоносцев: «Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек»). Но это всё не меняет главной ошибки режиссёра – не отражено то, что Ленин тот уникальный на свете человек, который даже после ударов не теряет личность, не теряет себя, а если и теряет, то быстро возвращается в жизнь. Его воля выше физиологии. О чём говорить, если он заставлял парализованные части тела двигаться вопреки законам физики? Это обычный весьма слабый человек будет ныть по каждому поводу, а вот Ильич человек сильный, и эти общие законы физиологии на него априори не распространяются, это нужно понимать. Поэтому и фильм вышел отвратный. Ленин в исполнении Леонида Мозгового — никак не Ленин, и Крупская в отличном, надо признать, исполнении Марии Кузнецовой — даже близко не Крупская (кстати сам актёр Мозговой в интервью высказал негативное отношение к вождю). Я понимаю, что вот именно таких Ленина и Крупскую анализировать и деконструировать гораздо проще: оба одинаково беспомощны (он еле ходит, она не умеет выстирать подштанники, вечно растрёпанная, чулки ползут), оба в возрасте, оба думают только о смерти и о собственной физиологии, над которой постепенно утрачивают контроль (хорошо ещё, не описался никто). Это знаете, такой сорокино-петрушевский способ поверять всех актом дефекации, часто неконтролируемой. Возьмите например какого-нибудь великого человека, царя. И возьмите например его последние дни. И тут из принципа проигнорируйте его силу воли, смелость и мужество, и замените это каким-нибудь дерьмом. Вот и выйдет на выходе не царь, а ходящий под себя безумец. Так можно кого угодно обосрать. Нет, я понимаю сокуровский принцип «прикоснуться к тому, что запретно». Но если касаешься, то касайся правильно! Личность Ленина не раскрыта. Сущность Ленина – борьба! Борьба в любых случаях и условиях. Впрочем, чему удивляться? В 2002 году на 15-й юбилейной церемонии кинопремии «Ника» «Телец» получил шесть наград, причём в присутствии Бориса Ельцина, который на других церемониях не присутствовал обычно. Мало того, в архивах есть сметы расходов «на антисоветскую пропаганду», то есть отчёты исполнителей о тратах выделяемых на антисоветизм денег. Сокуров в своих интервью (довольно щедрых на автоинтерпретации) проводит истинно шестидесятническую границу между Лениным и Сталиным: Ленин ещё немного человек, Сталин уже совсем не человек… Однако непонятно, чем же этакий Ленин в фильме отличается от Сталина? Сталин, кстати, — единственная настоящая удача картины, потому что он-то как раз личностью наделён, а Ленин потерял личность в этом фильме. Сергей Ражук играет Сталина на пределе сил: такой он был или не такой, а его хотя бы видно. Плебей в классическом смысле, без всяких моральных ограничений. Но, боюсь, у Ленина именно в этом фильме с моральными ограничениями всё обстояло ещё хуже — какое-то поразительное врождённое их отсутствие, морально всё, что выгодно (классу, ну и мне, как его орудию), — а кажущаяся совестливость Ленина на фоне бессовестности Сталина остаётся иллюзией, порождаемой болезнью Ленина и якобы железным здоровьем Сталина. И иллюзия эта самого простого, самого визуального свойства. В разговоре о Ленине и Сталине Сокуров делает откровенно слабый, хотя и хорошо просчитанный ход: подменяет метафизику клиникой. Видимо, исходя из того, что паралич выглядит достаточной расплатой «за жизнь воровскую твою». Но Сокуров не уловил сущность ленинского феномена – борьба, борьба и ещё раз борьба. Фильм гаденький. Мутная картинка, полная гротеска, карикатуры. Всё неадекватное. Полно непонятного народа. Какое-то бредовое пространство… Никакой почтительности по отношению к Ленину. Всё было не так. Суть картины понятна и неверна, но вся эта муть, эта зелёная жижа, серота и «неизбежность» вполне подошла бы под последние дни какого-нибудь настоящего тирана, деспота типа Ивана Грозного... А Ильич, извините меня, не подходит под образ истинного Тирана, потерявшего из-за болезни власть и руль государства. Не подходит!

15 мая 2022 в 12:23

  • Курган
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 13:06

  • Курган
  • Пожаловаться
Анна, Знаете, я соглашусь. Он боролся со смертью и по-прежнему был готов её «задушить». А в «Тельце» что? Для зрителя очевидно одно: жалкий полупаралитик, у которого из носу достают козявку, — это не Ленин, не вождь. И не тема для историософского анализа. Никакое развенчание и никакая деконструкция не оправдывают главной сокуровской подмены: всякий человек жалок в своей телесной немощи. Но между человеком и его телесной немощью существует, как бы сказать, определенный зазор. И если человек тождествен своему больному телу, я, право, уж и не знаю, о чём тут можно разговаривать дальше. Такая точка зрения означает уже минимализм и редукцию в какой-то небывалой степени: полный запрет на высокие помыслы и столь же полная сосредоточенность на позывах своего организма… Но видеть в этом гуманизм и художественную гармонию я, воля ваша, отказываюсь. Вот этот принцип «каждый слаб когда болеет» – неверный, ибо Ленин находил выход из любой ситуации, и именно поэтому к лету 1923 года отказался от коляски с ходил с тростью, хотя с его болезнью ходить не полагалось вообще, да и жить тоже. Но он жил вопреки всем законам медицины. Он жил несмотря на отсутствие антибиотиков. Да ещё и с ума не сошёл. Так что тут точно фильм не правильный в корне.

15 мая 2022 в 13:07

  • Курган
  • Пожаловаться
Попутчик, Вот эта неспособность страны и лучших её художников проанализировать собственно исторической опыт, эта подавленность телесным, простым и очевидным заставляют меня предполагать, что тёмный гений истории отлетел не только от вождей страны, но и от страны в целом. Вот такое ощущение возникает – неизбежность гибели страны вместе с вождём. Ну и действительно, спокойствие умерло вместе с Лениным. С 1917 по 1921 в стране спокойствия не было, а в 1922 создан СССР, и наконец поставила точку в хаосе, и наконец пришло долгожданное спокойствие. Но исторический анализ не для нас. «Телец» тому подтверждение. Чего-чего, а интуиции Сокурову не занимать. Он снял фильм, который в девяностые-нулевые был воспринят так как нужно – человек, разлагающийся изнутри. Идея фильма в случае с Лениным большая ошибка. Естественно Ленин не божество, каким его представляла советская пропаганда. Не божество, но и не просто человек. Он человек, который будет истекать кровью, но будет обязательно ползти и бороться до последних секунд жизни. Вот этого я тоже в фильме не увидел.

15 мая 2022 в 13:09

  • Курган
  • Пожаловаться
Сашка К, Ну всё верно, скрытое воздействие на зрителя и внушение, что вот именно так якобы всё и было: серость, безнадёга, сумасшествие, безвыходность... Или как вам монолог Ленина в фильме: «Кроме насилия ничего не остаётся. Насилие – единственная точка опоры. Всюду безземельность, вшивость, неграмотность. И члены ЦК пишут неграмотно. Постоянно голод, взрослые пьют и к тридцати годам лишаются разума…..». Так и хочется задать режиссёру вопрос: так вы уже определитесь – Ильич у вас в фильме кто: идиот с деменцией или способный на философские рассуждения уникум? Сначала зрителя убеждают в его деменции, якобы он не соображал вообще, а потом вдруг видимо интеллект просыпался и философские рассуждения посыпались... Ну или вот монолог в фильме (только вдумайтесь в намёк режиссёра): «Я принял решение просить у партии яда. Источник насилия не может быть бессилен сам. Это аксиома, не требующая доказательств. Кто не может убить другого, должен убить себя сам». Что из этого можно понять? Разложу по полочкам. Итак, есть факт, что в определённый момент Ленин просил у партии яда через Сталина, потому что решил поступить как Лафарг с женой (зять Маркса, который решился на самоубийство из-за беспомощности). Тут в монологе в фильма всё вроде понятно. Но потом... дальше в монологе у Ленина такие слова: «Источник насилия не может быть бессилен сам... Кто не может убить другого, должен убить себя сам». Поняли намёк, да? Режиссёр в монологе намекает, что Ленин сам себе говорит, что именно он источник насилия и поэтому должен быть могущественным... При этом насилие в стране прекратилось ещё в 1921, когда окончилась гражданская война. О каком насилии речь? То есть... режиссёр намекает нам на «Тирана», осознавшего «немощь» и желающего себя убить только потому, что его бесит, что он не может и дальше быть тираном и проливать кровь. Вот теперь понимаете сущность агитки «Телец»? Это для глупого человека в фильме «просто монологи ни о чём». На самом деле, если вслушаться, тут говорятся абсолютно антисоветские вещи из уст вождя. Поэтому это бред, а не фильм.

15 мая 2022 в 13:11

  • Курган
  • Пожаловаться
Лиза, Работая над фильмом о Ленине, Сокуров попытался разглядеть в нём не заштампованный исторический персонаж, а обыкновенного человека, исследовать его личную драму вообще-то. Сценарий к этому нестандартному фильму о Ленине хотел написать сам Александр Солженицын. Ленин, каким его увидел Сокуров, раньше в нашкм кино никогда не встречался, поэтому некоторые, наиболее жёсткие сцены, зрители, да и критики тоже, приняли настороженно, но авторы фильма уверяют, что все абсолютно подлинно, в том числе и нечеловеческий стон, который звучит в фильме (рассказ об этом эпизоде сохранился в воспоминаниях одного из конвойных). Действие фильма происходит летом 1922 года, Ленину остаётся жить чуть больше полутора лет. Он плохо ходит, путает слова, не узнает людей. А разве не так?

15 мая 2022 в 13:14

  • Курган
  • Пожаловаться
Лидия, Нет, не так, совсем не так. Солженицын уже приговор. Какой конвойный? Какой-то там конвойный слышал какие-то там стоны, и больше НИКТО это не слышал? Вот смотрите, действие происходит в 1922 году, летом. А теперь обратимся к истории: в 1922 году летом Ленин действительно был в Горках, поправлялся после 1 инсульта. В сентябре приехал фотограф, сфоткавший его с семьёй, потом со Сталиным, потом с пятнистым котом в руках. В октябре Ленин... выезжает в Кремль и начинает работать! В декабре Ленин создаёт Советский Союз. Так и что мы получаем на выходе? Сокуров показывает нам какого-то стонущего и немощного человека, который не умеет умножать столбиком и за которым все следят. А потом через несколько месяцев этот недавно стонущий человек создаёт СССР, да? Несостыковочка, господа! Да и вы видели эти его фотографии, датированные 1922 годом после 1 инсульта? Это те фотки, где Ленин сидит со Сталиным на лавочке, где держит кота в руках, где с детьми сидит, где один на лавочке – ногу на ногу и руки скрещены. Это всё 22 год. И где тут стонущий человек, не умеющий подбирать слова ? Надо правду показывать, раз уж решил снимать фильм.

15 мая 2022 в 13:18

  • Курган
  • Пожаловаться
Саша, Фильма не видел, но для меня все эти исторические персонажи почти родные, на них воспитывался.

15 мая 2022 в 13:21

  • Курган
  • Пожаловаться
Николай Сергеевич, да, Вы много не потеряли! Отвратительный, мутный и бредовый фильм. И для меня Ленин родной. Потому и неприятно было смотреть этот фильм, который его показывал в неприглядном, и, что главное – неправдивом свете.

15 мая 2022 в 13:22

  • Курган
  • Пожаловаться
Дмитрий, Любят у нас, знаете ли, впадать в крайности: сначала возносят на пьедестал, а потом по команде «можно» или «фас» измазывают в грязи. Говорят, мол никто до Сокурова на такую тему не покушался. И в чём тут заслуга? Заслуга была бы в том случае, если бы фильм показал реального болеющего Ленина – персонажа из «Любовь к жизни» Джека Лондона, стремящегося к свету, к жизни, к выздоровлению. А тут что? Обидно за Ильича, измазали в грязи. Это слабый человек болел бы так, как персонаж «Тельца». А Ленин – сильный человек, и болел совершенно ИНАЧЕ!

15 мая 2022 в 13:24

  • Курган
  • Пожаловаться
Эдуард, Да уж...Какое-то бредовое содержание у фильма.

15 мая 2022 в 13:26

  • Курган
  • Пожаловаться
Сергей, Когда я посмотрела фильм "Телец", я подумала...а ведь так же можно снимать фильмы про не только политиков! В таком духе можно снять фильм про Достоевского. Показывать его эпилептические припадки и приступы игромании, скрупулёзно рассматривая все бытовые мелочи и всякую житейскую муть, в которой можно просто утопить великого писателя. Вот вам и Достоевский будет, который оттолкнёт дебилов, которые мухи от котлет отделить не в состоянии и со слюнками у экрана будут сидеть и думать: «оооо, наркомаааан, ломкаааа», а про его великие произведения забудут. Так же можно и Булгакова, и Гоголя снять, в таком же стиле. Учитывая всеобщую необразованность, люди перестанут моментально восхищаться этими писателями! Можно и про Толстого и про его взаимоотношения с женой и детьми такое снять, что зрители возненавидят этого писателя и его семейство до седьмого колена – было б желание. Можно про последние дни Пирогова снять фильм. Вот вам и великий хирург Пирогов, который оттолкнёт от себя всех посмотревших фильм! А про Менделеева? Да запросто. У Дмитрия Ивановича бывали приступы бешенства, когда у него чего-то не получалось в его лаборатории (свидетельствовал Сеченов, некоторое время живший в его доме). А что, «Нормальное» кинцо можно было бы снять с ударными сценами , где с дикими криками катается по полу Менделеев и рвёт на себе волосы и бороду. Когда я посмотрела фильм Сокурова, я вспомнила классическое: «Для лакея нет великого человека». Лакеи – это лизуны едросни и её предшественников.

15 мая 2022 в 17:11

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

-1

15 мая 2022 в 17:17

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 17:19

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, Ну вот, вы приводите в пример заграничное издание и лживую ссылку на лжеисследователя (тоже заграничного). Это всё миф, давным давно разоблачённый (вы отстали от жизни явно, раз не уловили это разоблачение). А жёлтый цвет возникает при НЕДОСТАТКЕ крови и кистозных образованиях (эту информацию я спросил у знакомого нейрохирурга и сам заглянул в справочник!!). И изменение цвета не удивительно – у Ленина был не просто инсульт, а очень и очень запущенный атеросклероз, кровь в мозг НЕ поступала. И что, мозг должен сказать за отсутствие кислорода «спасибо»? Что, мозг должен красивым оставаться от отсутствия крови? Ну вы и олигофрен!

15 мая 2022 в 17:22

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 17:24

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 17:26

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

15 мая 2022 в 17:34

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, Прочла «Протокол вскрытия». Я сама врач. Считаю, что выводы об основной причине смерти Ленина, перечень сопутствующих диагнозов и осложнений заболеваний указаны верно. Данных (даже приблизительных) о наличии признаков сифилиса нет! Слухи шли из заграницы ещё в советское время. В 70-х годах это уже надоело даже Брежневу, и он отдал распоряжение о повторной экспертизе мозга, чтобы развеять слухи и поставить точку. Собрали учёных (в том числе из заграницы), провели исследования по последнему слову науки, и... сифилис не обнаружен! Точка поставлена, и все были рады, а зарубежом все резко заткнулись! А в девяностых опять началось... Но всё напрасно – никто так и не нашёл убедительных доказательств версии о сифилисе даже в наше время, как бы старательно не старались. Меня уже само слово «сифилис» режет по ушам!

13 мая 2022 в 15:55

  • Сыктывкар
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
Ааааааа, божеее! Почему армянская селёдка пищит на стене? Кто мне объяснит?? Почему я так орууууу с этого?

14 мая 2022 в 12:28

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Гена, и не говорите! Вроде ничего особенного, а я чуть со стула не свалился!

12 мая 2022 в 22:34

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

12 мая 2022 в 16:19

  • Сыктывкар
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

12 мая 2022 в 22:29

  • Воркута
  • Пожаловаться
Анна, Да всем бы такого приёмного папу. Но я ору с того, каким его Георгий описал (ниже в комментах). А «рыбёха, которая пищит» – с этой фразы я ржал до утра ей богу. Ну младший Ильич даёт!

12 мая 2022 в 22:31

  • Воркута
  • Пожаловаться
Даня, а сцена у нотариуса как вам вообще? По-моему, смело себя вёл, и так по-взрослому! Хотя мамаша еде крепилась.

11 мая 2022 в 20:36

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
«Послесловие» к «Незабываемому» грустноватое слегка. В 1919 потерял Марка Тимофеевича, в 1924 – Владимира Ильича, в 30-ых – Анну Ильиничну, Марию Ильиничну и Надежду Константиновну, а в 1943 и Дмитрия Ильича. Ну хоть достойным человеком вырос. А вам как «Послесловие»?

1

11 мая 2022 в 21:02

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 21:06

  • Воркута
  • Пожаловаться
Карина К, а жалко, что Гору столько не пускали к Ильичу (вот первый комментарий ниже). Может наоборот надо было пустить? Хорошие эмоции всегда помогают. А то что паренёк цветочки дяде собирал – милота!

11 мая 2022 в 21:14

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 21:19

  • Воркута
  • Пожаловаться
Иосиф, мне раздел из детства понравился (Сергей днём сегодня тут описал в нескольких подходах). Жалко Марка Тимофеевича – хотел арию спеть, но закашлялся)

11 мая 2022 в 13:06

  • Гунценхаузен
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

Ильич хорошего парня вырастил. Георгий в воспоминаниях отразил и свою с ним последнюю встречу: «..В середине лета 1923 года я, как обычно, приехал в Горки на летний отдых, успешно окончив рабочий факультет. Встретив меня, Мария Ильинична, без сомнения догадывавшаяся о моей обиде (что меня не допускают к Владимиру Ильичу), решила начать серьезный разговор. — «Видишь ли, Гора, мне кажется, ты плохо представляешь себе степень серьёзности состояния Владимира Ильича. Он был настолько опасно болен последние месяцы, что то «значительное улучшение», о котором было позволено объявить в печати, ещё не означает окончательного поворота к полному выздоровлению.: Поэтому до сих пор к нему почти никто не допускается. Всякий новый человек, хотя бы и близкий, которого Володя не видел продолжительное время, может вызвать в нём волнение, а всякое волнение не только вредно для него, но может оказаться даже опасным. Я думаю, что ты уже достаточно взрослый, чтобы понять всё это». Я утвердительно кивнул головой, и Мария Ильинична продолжала: — «Я хорошо знаю, что ты очень привязан к Володе и что тебя огорчает невозможность видеться с ним. Пока ещё нельзя этого, Гора: Володино здоровье дороже всего. Больше того, я хочу предупредить тебя вот о чём. Владимир Ильич каждый день совершает прогулки по парку; возят его в кресле: сам он сейчас не может ходить. Ты, я знаю, тоже часто в парке гуляешь. Так вот, я прошу тебя ни в коем случае не встречаться с Володей, если ты действительно его любишь». Я воспринял эти слова очень серьёзно – я ни в коем случае не хотел, чтобы из-за меня Владимиру Ильичу стало хуже – я его и Анну Ильиничну любил ещё больше, чем родных родителей, живших в Саратове. В последующие дни я старался забираться в такие уголки, куда, по моему мнению, не могли завезти больного Владимира Ильича. И, несмотря на предосторожности, я всё-таки увидел его. Я сидел на боковой, или косой, как ее ещё называли, аллее в глубине парка на скамье, считавшейся у нас любимым местом отдыха Владимира Ильича. В отдалении от большого дома, в затишье, словно оберегаемая широкими лапами высокой ели, полускрытая скамья в самом деле располагала к задумчивому отдыху и спокойным размышлениям. И я не сразу расслышал приближавшиеся со стороны большой аллеи голоса. Вскочив с места, я быстро спрятался за толстым стволом ели, замаскированный спускавшимися до самой земли ветвями. В нескольких шагах от меня провезли в больничном кресле на колесах Владимира Ильича. Коляску вёз старый чекист Паккалн; рядом шёл молодой дежурный врач Николай Семёнович Попов в повёрнутой козырьком назад кепке и с ореховым прутиком в руках. Наклоняясь к больному, он что-то говорил про грибы. Я догадался, что они развлекаются поисками грибов, которые обильно росли в этой части парка. От волнения колотилось сердце, хотелось выскочить и обнять своего дядю, но я не пошевельнулся, помня наказ Марии Ильиничны. В другой раз я избрал для прогулки противоположный конец парка, возле беседки на шести колоннах, с круглым зеленым куполом. Отсюда с холма открывался вид на деревню Горки и на Подольское шоссе; вдали виднелся железнодорожный мост через р.Пахру. На залитой солнцем лужайке красовалась цветочная клумба с высокими душистыми флоксами, окаймленная белыми нарциссами. Я решил нарвать небольшой букет для Владимира Ильича, зная, что он очень хорошо относится к цветам, и принялся собирать нарциссы. Нагнувшись, чтобы сорвать цветок, я не заметил, как из-за беседки на лужайку вывезли Владимира Ильича, а когда заметил, то было уже поздно. На этот раз за коляской шли Мария Ильинична, Надежда Константиновна и профессор Розанов, в белом халате, с засученными по привычке хирургов рукавами. Розанов слегка улыбнулся при виде оторопевшего парня. Мария Ильинична, строго посмотрев на меня, поняла, что мне невозможно было скрыться, и только молча сделала предостерегающий знак. Широко раскрыв глаза, я остался стоять на месте, растерянный, но дико довольный в душе этой новой встречей. Владимир Ильич, одетый в белую летнюю рубашку с расстегнутым воротом, сидел в кресле, и, показывая рукой вперед, просил везти дальше. Голову его прикрывала старенькая кепка. Правая рука как-то неестественно лежала поперек колен... Владимир Ильич, видимо, не заметил меня, хотя я стоял на открытом месте посредине поляны. На глаза навернулись непрошеные слезы; цветы выпали из рук от того, что мне нельзя пока с ним видеться, от того, что время не пришло, и я жутко расстроенный медленно поплёлся обратно к дому... Я пожелал поступить в Петроградский политехнический институт. Выехал в Петроград и был зачислен студентом механического факультета. Анна Ильинична в письмах сообщала, к моей радости, что в состоянии здоровья Владимира Ильича намечается явное улучшение. 21 декабря 1923 года (за месяц до смерти Владимира Ильича) я получил возможность поехать на зимние каникулы домой. Через пару дней после приезда Анна Ильинична удивила меня приятным сообщением: — «Знаешь, Горушка, мы сегодня в Горки поедем, к Володе в гости, так что ты никуда надолго не уходи». Я просто опешил от неожиданности. — «Как — в гости? — удивился я. — Разве к нему можно теперь?» — «Теперь уже можно, — улыбнулась Анна Ильинична. — Володя последнее время хорошо себя чувствует, так что тебе можно будет повидаться с ним. Ты рад?» Вместо ответа я обнял и расцеловал её. Лучшего подарка и представить было нельзя...»

11 мая 2022 в 13:11

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Путешествие в Горки мы проделали в автосанях, одевшись потеплее. Нас радушно встретили Надежда Константиновна, Дмитрий Ильич и Мария Ильинична. За большим круглым столом было уже накрыто к ужину, и ожидали лишь Владимира Ильича. Я страшно волновался. Наконец у входа в зал показалось знакомое передвижное кресло, на котором сидел радостно улыбающийся Владимир Ильич, свежий, побритый. Выглядел он бодрым и оживленно-весёлым; словом, был прежний, как всегда, такой привычный, каким я его видел в Кремле. Ничто в его внешности не напоминало изменившегося, исхудавшего человека, виденного мною несколько месяцев назад на дорожках парка. А о его болезни мне напоминала только лежавшая по-прежнему безжизненно на коленях правая рука, да это кресло. Не глядя на это, вообще было трудно догадаться, что Владимир Ильич болел. Мария Ильинична предупредила заранее брата о моём приезде, и он ещё издали, улыбаясь, приветствовал меня. Много раз, мысленно представляя себе нашу встречу, я думал, что брошусь к Владимиру Ильичу, обниму его; хотелось много сказать ему хорошего-хорошего... И вдруг словно кто-то сковал мой язык, мои движения (может, смутило меня то, что все смотрели на нас в эту минуту – ведь выглядели мы оба как люди, не видевшие друг друга полвека!). Только за столом, кажется, я пришёл в себя и обрёл дар речи. Благодаря вниманию Марии Ильиничны мой прибор оказался рядом с прибором Владимира Ильича, и во время ужина я не столько ел, сколько глядел счастливыми глазами на него, рассматривая заново каждую чёрточку на лице, радуясь знакомой милой улыбке и его неиссякаемой жизнерадостности – глаза и улыбка были те же. Не без некоторой гордости рассказал я Владимиру Ильичу, что за прошедший год успел окончить рабфак и стал настоящим студентом, учусь в Петрограде. — «Только у нового студента легкомыслия ещё многовато, Володенька, — улыбнувшись, заметила Анна Ильинична, — помнишь их путешествие в Англию прошлый год на торговом судне «Карл Маркс»? Горка же вернулся просто влюблённым и в море, и в этот пароход. Осенью «Карл Маркс» пришёл из плавания и стоял на Неве; он, узнав об этом, помчался в город, позабыв даже комнату запереть, и целую неделю пропадал на корабле. А за это время у него в общежитии готовальню похитили, ту самую, что ему Манечка подарила, немецкую. Вот-так настоящий студент!» Я смутился и укоризненно посмотрел на Анну Ильиничну: разоблачила, мол, меня, а Владимир Ильич громко рассмеялся, и мне было уже не так стыдно за свои проделки... Как и прошедшим летом, у Владимира Ильича была по-прежнему сильно затруднена речь, но окружающие почти всегда понимали его. За столом, как правило, вёлся живой, непринуждённый разговор на разные общие темы в весёлом тоне. Перебрасывались шутливыми замечаниями, часто обращаясь непосредственно к нему с лёгкими вопросами, но так, чтобы он мог ответить утвердительно или отрицательно, не затрудняясь сложным ответом. Родные и близкие стремились поддерживать в нём бодрость духа. Все дни, что я провёл в Горках, я старался не разлучаться с Владимиром Ильичем, насколько это позволялось обстановкой. Он по-прежнему занимал все ту же небольшую комнату на втором этаже, которую выбрал ещё в 1918 году. По соседству, через площадку внутренней лестницы, была расположена обширная комната Надежды Константиновны (к величине которой она, кажется, никогда не могла привыкнуть). Мария Ильинична предупредила меня, чтобы я не ходил наверх, так что я вначале не знал, как проводит время Владимир Ильич в своей комнате. Проснувшись утром, он одевался с помощью дежурного медика, проходил, опираясь на палку, через комнату Надежды Константиновны, желая ей доброго утра, и шёл умываться в ванную. К завтраку, обеду и ужину он спускался по лестнице исключительно сам; и только внизу усаживался в своё кресло на колесах, на котором и въезжал в зал, свежий и улыбающийся, здороваясь с родными. Одет он был по-зимнему, в свой старенький военный френч, бывший на нём в день нашей первой встречи в Петрограде в апреле 1917 года. После завтрака, как правило, устраивалась прогулка по парку, по расчищенным от снега дорожкам, в кресле на колесах, которое толкал Петр Петрович Паккалн. Надежда Константиновна обязательно сопровождала мужа во время этой прогулки, а теперь к ней присоединился и я. Мы старались развлекать Владимира Ильича интересными разговорами и весёлыми шутками, на которые особенно была изобретательна Надежда Константиновна, очень долго болтали. Я рассказал ему всё-всё, что со мной произошло, пока я возмужал, будучи матросом на пароходе Россия-Англия. Словно по расписанию, прибегали два неразлучных больших щенка, живших у кухни санатория, и сразу же затевали бесшабашную возню, гоняясь друг за другом по сугробам. Владимир Ильич, который одинаково любил и кошек и собак, одновременно с нами весело смеялся, забавляясь кувырканьем расшалившихся щенков. Надежда Константиновна не забывала захватить в карман сахару: щенки ловко ловили на лету лакомство и, жмурясь от удовольствия, с аппетитом грызли сахар, помахивая хвостами. Ещё больше нравились Ильичу дальние прогулки, носившие ироническое название поездок «на охоту». Они заключались в следующем: тепло одетый Владимир Ильич усаживался в легкие сани, рядом с ним устраивался Паккалн, бережно поддерживая Ильича. В простых деревенских розвальнях размещалось человек 5—6 из охраны, вооруженных кто карабином, кто охотничьим ружьём. Шумная кавалькада отправлялась неторопливой рысью кататься по зимним лесным дорогам в окрестностях Горок. Можно догадываться, что, заслышав за полверсты таких «тихих» охотников, все зайцы разом разбегались. Часа через полтора или два, в зависимости от погоды, экспедиция весело и шумно прикатывала домой. Владимир Ильич сидел посвежевший, разрумянившийся от мороза, неизменно улыбающийся. Есть Владимир Ильич хотел неизменно то же самое, что подавалось и остальным, без каких-либо изысков. Несмотря на бодрящие прогулки на свежем воздухе, аппетит у него был неважный. Если ему не нравилось какое-нибудь блюдо, он начинал строить жалобно-уморительные гримасы, показывая, что «не очень-то это вкусно». И, рассмешив других, громче всех…

11 мая 2022 в 13:14

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Быстро и незаметно, как счастливый сон, промелькнули дни, проведенные в Горках возле Ильича. Мы успели устроить ёлку (последнюю в жизни Владимира Ильича). На ёлке были местные дети. Неописуемо в тот вечер светился Владимир Ильич от счастья. Заканчивались мои зимние каникулы; меня ждала учеба в институте. Это было 10 января 1924 года. Неохотно расставался я с Владимиром Ильичем. Долго и тепло прощался я с ним в этот день, не подозревая, что вижу его в последний раз и расстаюсь с ним навеки... Через три дня я возвратился в Петроград, исполненный глубокого убеждения, что Владимир Ильич находится на пути к выздоровлению. Я не сомневался, что хоть и не слишком скоро, но он встанет на ноги, вернётся к жизни и к работе. Я занимал небольшую комнату в общежитии коммуны водников поблизости от института. 22 января был выходной день, занятий в институте не было. С утра бесновалась вьюга. Весь Лесной район отрезан от города: не было ни писем, ни газет, улицы и трамвайные пути занесло сугробами. Разыгравшаяся непогода нагоняла тоску. Сидя один перед топящейся печкой, я не заметил, как и стемнело; разморенный жаром, я не спешил включать электричество. Так было даже лучше — устремив глаза в огонь, о чем-то думать под свист бури, швыряющей в окна целые охапки сухого колючего снега. Вспоминались прошедшие каникулы, первые в моей студенческой жизни; в голове проносились, словно меняющиеся кинокадры, картины поездки в Горки, встречи с Владимиром Ильичем, дни, проведенные в его обществе. Живо представилось его приветливо улыбающееся лицо. С удовольствием припомнил весёлый ребячий праздник и ленинский удивительный смех. Я вздохнул, помешивая горящие угли. Как-то там Владимир Ильич теперь, становится ли ему лучше? Не узнаешь ничего: газет-то сегодня не приносили... Я вздрогнул от неожиданно резкого звука открывшейся двери. Вошёл коммунар и долго обтопывал у порога налипший на валенки снег. — «Бросай печку, пошли на собрание», — сказал он. По голосу я угадал Толю Александрова, земляка-саратовца. Собрание в коммуне было явление привычное. — «Не торопи, идти-то полминуты, рядом. Погоди, сейчас печку закрою, и пойдем вместе. Какая повестка на собрании?» — спросил я, не поднимаясь с места. — «Да не в коммуне, в третьем общежитии собрание. Всего института, экстренное... Владимир Ильич скончался...» — «Что ты?» — вскочил я. — «Да, это так», — подтвердил Толя. ...По-прежнему валил густой снег; сбивая с ног, бушевал ветер. Не было и следа дорог и тропинок. Отовсюду спешили идущие на собрание студенты. Ноги проваливались в снегу, а в голове ужасная весть боролась с сознанием, упорно отказывающимся верить. Я не мог и не хотел верить в смерть того, которого так недавно видел живым и жизнерадостным, а в мозгу продолжало, как бурав, сверлить одно: «Умер, умер, умер!» Не сознавая того, что свершилось, вошёл я в клубный зал, переполненный студентами. Отдёрнулся матерчатый занавес. Посредине пустой сцены стояла черная классная доска с приколотым на ней портретом Ленина, наспех обвитым куском красного кумача. Все сразу притихли, лица стали строгими, серьёзными. На сцену поднялся секретарь партийного коллектива института Меерсон. — «Товарищи! — медленно, тяжело произнес он.— Вчера, в семь часов вечера, в Горках скончался Владимир Ильич Ленин..» Больше он ничего не смог сказать. Да и не нужно было. Студенты разом поднялись и хором запели: «Вы жертвою пали в борьбе роковой...» Большинство плакало, не стыдясь и не утирая слез. А я —не мог, и это было страшно тяжело: я находился в каком-то оцепенении... Ранним утром следующего дня я отправился в город пешком. Буря уже прекратилась, но трамваи ещё не могли ходить, а мне предстояло преодолеть 15 километров, отделяющих Лесной от центра Петрограда. Впрочем, я и сам не заметил, как прошёл их. Денег на билет, конечно, не было, и я зашёл в Балтийское пароходство. Встретивший меня, как старого знакомого, Иван Ионович Яковлев, организовавший когда-то наше путешествие в Англию, не стал задавать мне вопросов. Он вынул из кармана свой служебный билет и подал его мне, сердечно пожав на прощание руку. Утром 24 января я очутился в Москве. Траурные флаги, наклеенные на стенах домов газеты, обрамленные черными траурными полосами, бесконечная извивающаяся живая человеческая лента у Дома Союзов, теряющаяся где-то в дымной морозной мгле пылающих уличных костров, — все, все говорило о великом горе. Но я упрямо продолжал ничему не верить... Дома я не застал никого. Пошел в Кремль в надежде найти Дмитрия Ильича; кто-то подсказал мне, где его можно разыскать. Он тоже, видимо, не мог оставаться дома, и я нашёл его на квартире Паккална. Глаза обоих были красными от недавних слез. Дмитрий Ильич, увидев меня, поднялся навстречу и обнял меня. Я думал, что он станет меня успокаивать, но вместо этого мне пришлось его успокаивать. Дмитрий Ильич – тот самый, с саблей, тот самый, учивший меня стрелять, тот самый шахматист, которым я восхищался, сказал: — «Гора, Гора, кого мы потеряли!» — И разрыдался. Придя немного в себя и успокоившись, Дмитрий Ильич вытер слезы, оделся, и мы вместе отправились в Дом Союзов. Мы поднялись по лестнице наверх, в Колонный зал, и там увидели лежавшего в гробу Владимира Ильича. Стоя в почётном карауле у самого изголовья, я в последний раз, не отрываясь, всматривался в дорогие, такие близкие мне черты лица, удивительно спокойного в своей неподвижности, как будто Ильич просто спал. Меня сменили, и, стоя в стороне, я смотрел, как мимо гроба двумя рукавами текла непрерывно живая река, не иссякавшая ни ночью ни днём. Раздавались горестные возгласы, громкий плач; по лицам всех текли слёзы. То и дело кто-нибудь падал без чувств у самого гроба, и люди в белых халатах быстро выносили его из зала, в многих случалась истерика, кто-то бросался со слезами к гробу. Четверо долгих суток провёл я в те дни у гроба Ленина. Под сводами Колонного зала круглые сутки текла людская река, и гроб, осенённый четырьмя высокими пальмами и черно-красными знамёнами, словно остров, покоился в ее волнах... В последний раз приходил народ к своему любимому вождю. И в первый раз он молчал перед своим народом. В…

11 мая 2022 в 13:16

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

Он написал небольшое послесловие к своей книге: «Когда умер Владимир Ильич, мне было 18 лет. Обстоятельства сложились так, что я вынужден был оставить институт и поступил на завод. Полтора года проработал в рязанской глуши на чугунолитейном заводе. Потом поступил на Тульский патронный завод. Здесь трудился в течение семи лет. Работал техником-нормировщиком, мастером токарного цеха, инженером по труду. Тульский патронный завод я называю своим «университетом». После трудовых лет я решил по примеру Владимира Ильича стать юристом. Все годы моего «становления» я чувствовал материнскую заботу о себе Анны Ильиничны. Анна Ильинична после смерти Владимира Ильича вела большую работу в Истпарте и Институте Ленина, редактировала журнал «Пролетарская революция», руководила изданием серии книг «Воспоминания старого большевика», среди которых были и её воспоминания о Владимире Ильиче. Написала также книгу «А. И. Ульянов и дело 1 марта 1887 года». Начиная с 1927 года Анна Ильинична часто и серьезно болела. Несмотря на болезнь, она неустанно заботилась о моём развитии. 17 августа 1926 года она написала мне письмо: «...Да, Горушка, надо тебе становиться человеком! А я этим знаешь что называю? Что у тебя будет чувство своего достоинства, что на твоё слово можно будет положиться, что ты никогда, ни для какой выгоды, не покривишь душой... ..Желаю тебе успехов во всём! Налаживайся на серьёзное чтение. Пиши не только письма, а упражняйся для печати. Целую тебя!...». А, например, 1 сентября 1926 года писала: «Мне верится, что ты сбросишь всё не по годам мальчишеское, что ещё, несомненно, есть в тебе, укрепишь свою волю... научишься трудиться, станешь сознательным и взрослым. Но я считаю, что только при самостоятельной жизни сможешь ты выковать характер, и это тебе нужно в первую очередь, как ты и сам чувствовал, стремясь поселиться отдельно...» 21 октября 1926 года писала: «Пишешь мне, что хочешь встать путь Ленина? Это нужно не на словах только, а на деле. Ильич основывал свои знания на фактах, на цифрах и много и упорно занимался статистикой, что близко НОТу. Пишешь, Рабкорством заниматься хочешь? Как усердно исписывал Ильич вороха бумаг, прежде чем стать писателем. О политической работе — нечего и говорить: без неё Ильич не мыслил себе самостоятельного человека, чувствуя тотчас огромную симпатию ко всякому малообразованному человеку, когда тот живо переживал судьбы родины. ...Зная его, вдумываясь, можешь в массе различных житейских мелочей определить, как поступил бы он, чтобы идти по его пути. ...Уделяй сначала хоть по часу в день на серьёзное чтение (но обязательно); тебе важно сначала решительно оттолкнуться от берега бездействия в море борьбы и достижений, чтобы начать находить в этом счастье, чтобы содержательнее и богаче становилась жизнь...». Я принимал близко к сердцу все советы и указания Анны Ильиничны: с жаром брался за работу. Анна Ильинична регулярно посылала мне литературу по ленинизму, по вопросам научной организации труда, расспрашивала о моих литературных опытах. В январе 1928 года Анна Ильинична вновь тяжело заболела. Около года тому назад она случайно уколола палец, откупоривая пузырек с чернилами. Неожиданно развилось заражение крови, пришлось перенести несколько мучительных операций на руке. В августе 1928 года, во время пребывания в подмосковном санатории «Чайка», Анну Ильиничну постиг новый приступ заболевания сосудов, вызвавший частичный паралич. Только в сентябре она снова начинает переписку со мной. С начала 1929 года Анна Ильинична стала чувствовать себя значительно бодрее. Весной выезжала в Ленинград на открытие памятника Марку Тимофеевичу в 10-ю годовщину со дня его смерти. Затем Анна Ильинична всё-таки вырвалась и навестила меня в Туле. Моё вступление в ряды партии в декабре 1929 года Анна Ильинична встретила с радостью. Летом 1931 года Анна Ильинична совершила поездку по родной Волге. Письма приходили всё реже и реже, и я волновался. Временами Анна Ильинична писала мне, несмотря на запрещение врачей. По-прежнему в письмах сквозила материнская забота, чтобы я старался быть всегда полезным членом общества, достойным их славной семьи. Не забыла она и о том, что в апреле 1933 года, помимо моего дня рождения, наступает ещё и особо памятный день: 7 апреля 1933 года пишет: «Дорогой Горушка! Шлю тебе привет и поздравления к 12 апреля, — ко дню твоего рождения. В этом году у нас с тобой исполняется 20-летний юбилей того, как мы с тобой живём вместе...» Так и написала — «живём», хотя я почти шесть лет жил в Туле, отдельно от неё! Мне исполнилось 27 лет, но Анна Ильинична была всегда «вместе», и я это чувствовал всем сердцем. И опять в письме было маленькое традиционное стихотвореньице в честь нашего памятного юбилея, где Анна Ильинична назвала меня «рядовым» партии. Не вдумавшись достаточно в значение этого выражения, я ответил, что чувствую себя немного обиженным: а как же, я секретарь ячейки ВЛКСМ, член райкома, парторг цеха, руководитель нескольких политшкол —и вдруг всего лишь рядовой! Я чувствовал себя уже не рядовым партии, а офицером партии, слегка возгордясь. Со свойственной ей мягкостью и убедительностью Анна Ильинична откликнулась новым письмом, где дала мне новое наставление: «Дорогой Гора! Очень рада, что стихи тебе понравились. Они, конечно, хуже первых, которые ты поминаешь. Но главная мысль тебе не ясна. Я не ожидала, что ты будешь иного мнения и обиделся на термин «рядовой». Это пусть другие говорят, что человек выдаётся над прочими, а самому ему о себе говорить гордо неприлично. Ты говоришь, что тебе стыдно было бы стать всего лишь рядовым при осознании того, что ты вырос именно в нашей семье. А по-моему, тебе должно стыдно проявлять такую нескромность. Ты должен был чувствовать, что скромность всегда была отличительной чертой нашей семьи. Всю семью Ульяновых воспитывал отец, ненавидевший самохвальство. Так как, по-моему, тебе несвойственно было самовозвеличиваться, то мне кажется, нет ли у тебя смешения слова «рядовой» с «неинтеллигентным». Интеллигентным ты, конечно, взрасти в нашей семье должен бы. И если ты занимаешься политграмотой с комсомольцами, для этого…

11 мая 2022 в 13:20

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 13:35

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 13:37

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Алина, так а что, каким макаром Георгий в семье Ленина оказался?

11 мая 2022 в 13:54

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Антон, Георгий родился в бедной семье в Саратове. Единственный его брат Игнатий, старше на 27 лет, сидел в то время в саратовской тюрьме как один из организаторов забастовки железнодорожников, и мать беспокоилась за его судьбу. Кончилось дело тем, что брата выслали в уездный город Аткарск, отца же прогнали со службы на транспорте. Ну и семья ещё больше обеднела, естественно. Когда Георгию исполнилось 3, он подозрительно быстро научился читать и писать - читал все вокруг вывески и вообще всё вокруг - даже если буквы верх ногами были, в то время как его сестра-первоклассница только слоги соединяла. Его отец начал ему книги покупать, а в семье все охали. Прохожие на улицах останавливались, с любопытством гляда на трёхлетнего умника. Мать запретила ему читать всё, кроме Библии. Сам Георгий пишет о своём пребывании с родителями так: "Мне нравилось пропадать целыми днями на пристанях, наблюдая за сновавшими по мосткам крючниками и галахами, как называли рабочих на погрузке и разгрузке пароходов. А какое удовольствие было залезть в июльскую жару в воду, не снимая одежды, и, держась за протянутый с пристани на берег канат, подставлять грудь навстречу высокой волне, поднятой колесами белоснежного красавца парохода! Однажды меня привел за руку домой знакомый полицейский, предупредив мать, чтобы получше смотрела за мной. Мне была отпущена заслуженная порция шлепков, но я убегал снова...". Когда семья переехала, а отец устроился дворником, то Георгий пропадал на улицах, зарабатывая деньги у местных мужиков за то, что он им - неграмотным - озвучивал содержание газет (ему было 4 года!!). Георгий пишет так: "Завидев меня еще издали, кто-нибудь из них уже спешил достать из-под козел распространенную саратовскую газету «Копейка»: — "А ну-ка, Гора, поди почитай нам, что там на свете делается!" Я проворно забирался на подушки сиденья одного из фаэтонов, с чувством достоинства брал в руки газетку. Окруженный жадными до новостей и неприхотливыми слушателями, принимался читать все подряд: международные события, местную хронику. Особенно любили происшествия: про пожары, убийства, отравления. Мои слушатели ахали, удивлялись, просили снова перечитать интересные места. Затем долго деловито и оживленно толковали, обсуждая прочитанные новости. Встречавшиеся иногда в тексте иностранные слова, напечатанные латинским шрифтом, не смущали меня: я произносил латинские буквы в зависимости от их сходства с русскими. Не проходило дня, чтобы мои бородатые друзья не одарили меня «за труды» несколькими копейками из своей выручки, не говоря уже о том, что доставляли мне не раз удовольствие прокатить, как «барина», в экипаже. Частенько меня приглашали с собой в пивную, расположенную поблизости, либо в чайную, где мне также приходилось развлекать посетителей чтением газет или какой-нибудь книжки. И в то время как извозчики степенно угощались пивом из остроконечных бутылок, я с наслаждением, болтая под столом ногами, грыз соленые сухарики, подававшиеся к пиву, или жевал тонко нарезанные ломтики сухой воблы. ...Шли дни за днями. Словоохотливые извозчики рассказывали своим седокам-пассажирам про маленького сынишку дворника, читающего книги и газеты не хуже большого, и слухи обо мне распространялись по всему Саратову...".

11 мая 2022 в 13:55

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Саша, я всё понимаю, но а в семью к Ильичу то он как попал?? Я ж это спросил.

11 мая 2022 в 14:28

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 14:29

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Для меня оставалось секретом то, о чём в июньский вечер 1911 года беседовали супруги Елизаровы с моими родителями. Я продолжал жить, как и положено мальчишке в пять лет, по-прежнему с удовольствием исполнял нравившиеся мне обязанности маленького грамотея, нимало не подозревая, что где-то рядом решается моя судьба. Лишь спустя долгие годы, приезжая изредка в гости к родным, услышал я подробные рассказы матери о том, как перешёл в новую семью. Именно тогда, со всей прямотой, на которую был способен Марк Тимофеевич Елизаров, и был поставлен вопрос о моей дальнейшей судьбе. — «Рассудите сами, — говорил Марк Тимофеевич, — разве по силам вам, при такой нужде, поднять мальчика, дать ему правильное воспитание, хорошее образование? При теперешних обстоятельствах что может быть? Ну — весь Саратов его знает, ну — избегается, избалуется, а дальше что? Станет ли он человеком полезным, умным, образованным? Разные люди из разных мест предлагают вам всякие соблазнительные вещи для Горы — наследство там и прочее, а как знать, что лучше, и будет ли это наследство в самом деле?» Сознавая в душе справедливость доводов гостя, отец с матерью выглядели совсем испуганными и растерявшимися. Мать пыталась не очень решительно возразить: — «Боязно отдавать не знай кому; не отдадим, наверно, никуда. Пускай уж при нас живёт, даром что в бедности. И из бедности в люди выходят». ...Почувствовав сопротивление матери, чуткая и осторожная Анна Ильинична вмешалась в разговор и мягко сказала: — «Нет, нет, Игнатьевна, я верю вам. Вы вполне правы. Конечно, вам тяжело не только вдруг расстаться со своим ребёнком, но даже и слышать об этом. И потом, такие вещи сразу не решаются; это не так просто, да и не надо забывать, что мы должны считаться и с самим мальчиком, который ничего ещё не подозревает и нас-то в первый раз в жизни увидел. Мы с Марком будем делать всё, чтобы Гора постепенно привык и полюбил нас. Ведь все мы желаем ему одинаково добра — и мы, и вы, не правда ли? Придёт время, тогда и спросим его самого». Спокойные и разумные доводы Анны Ильиничны как бы обезоружили моих родителей... После этого я стал частым гостем в квартирке на Угодниковской улице, встречая там самое ласковое и внимательное отношение к себе и быстро свыкаясь с новой обстановкой. Супруги Елизаровы никогда не имели своих детей. Очевидно, поэтому Анна Ильинична решила взять на воспитание чужого ребенка. Старшая в семье Ульяновых, она по опыту своей матери Марии Александровны прекрасно сознавала, сколько сил придется ей потратить на меня. С первых же дней Анна Ильинична решительно занялась «перестройкой» всего моего маленького существа, характера и привычек. ...Самое почетное место в этой прекрасном семье, бесспорно, занимала Мария Александровна. В 1911 году ей шёл уже семьдесят шестой год. Даже и теперь, много лет спустя, когда мне давно известна вся жизнь этой великой — с большой буквы! —Матери, вынесшей за свой долгий жизненный путь столько горя и невзгод, но никогда не опускавшей головы, трудно подобрать такую палитру красок, чтобы нарисовать похожий на неё образ. Маленькая, с белыми как снег волосами, прикрытыми чёрной кружевной наколкой, с добрыми карими глазами, светившимися умом и молодостью, она была красива внутренней, одухотворенной красотой. Несмотря на свой преклонный возраст, Мария Александровна была всегда живой, деятельной и подвижной. Годы ничуть не согнули её, тем более, что её сыновья и дочери очень любили свою мать. Говорить о силе её любви к своим детям — значило бы написать целую книгу о ней. В семье всегда царила атмосфера взаимного внимания, неустанной заботы друг о друге. Встретив меня ласково и дружелюбно, Мария Александровна приняла во мне живое участие. Меня интересовало буквально всё, и она, удовлетворяя мою любознательность, впервые научила меня правильно узнавать время по часам, терпеливо разъяснив разницу между часовой и минутной стрелками; с её помощью я узнал название и назначение каждой фигуры в шахматах. Наблюдая с любопытством, как она играет на фортепьяно, поставив перед собой раскрытую тетрадь, усеянную странными значками с хвостиками, я однажды спросил, что это за тетрадь. — «Я читаю по этим значкам так же, как ты читаешь книжку, — разъясняла мне Мария Александровна. — В книжке из отдельных букв составляются слова, а здесь каждый значок означает какой-то звук. Из отдельных значков-звуков получается мотив, музыка, песня. Вот я играю песенку, ты сразу узнаёшь знакомый мотив и поёшь под музыку, значит, и тебе становится понятно что-то». Но мне этого было мало: я хотел обязательно научиться читать по нотам. И добрая Мария Александровна, не жалея времени, знакомила меня с нотной азбукой, рассказывала о нотной линейке, ключе и соответствии нотных знаков с их местом на клавишах фортепьяно. Конечно, при таком общем знакомстве с тайнами музыки я играть не выучился, но постепенно привык сопоставлять нотные начертания с музыкальными звуками и аккордами, так что через несколько лет, когда я начал брать уроки музыки, ноты для меня уже не были китайской грамотой. Осенью 1911 года из Москвы возвратилась Мария Ильинична, с которой я тоже быстро подружился. Совсем ещё молодая, в расцвете сил, с задорными ямочками на щеках, она привлекала к себе своей жизнерадостностью. В её присутствии всегда становилось сразу шумно и весело. Когда я, в порыве усердия, желая помочь ей, хватался за что-нибудь мне не по силам, Мария Ильинична весело заливалась смехом и поддразнивала: «Ты ещё мал, не удал, дров не таскал, печку не топил, каши не варил, куда уж тебе!» Всегда охотно, не заставляя себя упрашивать, Мария Ильинична садилась за «мамочкино» фортепьяно, как его называли, и разучивала со мной и сестренкой веселые детские песенки. Я не ошибусь, если скажу, что Мария Ильинична была всеобщей любимицей в семье и имела не одно, а целый ряд ласкательных имен: мать называла её Маней и Марусенькой, Анна Ильинична — Марусей и Манечкой, Владимир Ильич — исключительно Маняшей или товарищем Марией. А я тем временем курсировал между родным подвалом и квартирой Елизаровых, чтобы пока просто погостить»

11 мая 2022 в 14:29

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Нечего и говорить — благовоспитанность в родной семье моя была никудышная. Словом, живя в подвале, я стал похож на дикаря. И вот Анна Ильинична принялась с присущей ей настойчивостью приучать меня к правилам поведения, к умению держать себя за столом и орудовать такими инструментами, как вилка и нож, к вежливому обращению со старшими и прочему необходимому для всякого мало-мальски культурного человека. Всё это было для меня новым и страшно непривычным: живя в простой семье, с неграмотной матерью и малограмотным отцом, я, конечно, не был обучен всему этому. Много терпения и усилий пришлось потратить Анне Ильиничне, чтобы изжить укоренившиеся скверные привычки, воспитать во мне и упрочить положительные черты характера. Анна Ильинична обладала богатой памятью. Она знала массу русских народных поговорок и пословиц чуть ли не на все случаи жизни — и не уставала приводить их в подходящие моменты мне для примера. Приучая меня к терпению и трудолюбию, она напоминала мне такие пословицы, как: «Без труда не выловишь и рыбку из пруда», «Терпение и труд все перетрут», «Труд кормит, а лень портит», — либо декламировала басню Крылова «Крестьянин и Медведь». Стремясь развить необходимую бойкость речи, Анна Ильинична заставляла меня упражняться в быстром произнесении забавных скороговорок, вроде «Брала вралья из ларя, а враль клал в ларь» или «Раз дрова, два дрова, три дрова!» Это было очень смешно: у меня обязательно сразу же заплетался язык. Прежде чем посадить меня за стол, Анна Ильинична обычно спрашивала: — «Горушка, а у тебя ручки чистые?» Я отвечал, протягивая свои розовые ладоши: — «Чистые!» — «А поверни-ка, посмотрим с другой стороны. Ой- ой-ой, а ты говоришь, чистые! Да они же совсем немытые с этой стороны!» Я краснел от смущения, но быстро находился и объявлял, что наше мыло (то есть дома в подвале) с этой стороны не моет. А на самом деле я действительно, умываясь, тер мылом одни ладони, как и многие малыши. То же было и с лицом: я умывал лоб, нос и щеки, оставляя грязные полосы на шее и за ушами. Анна Ильинична брала меня без разговоров под мышку и под дружный смех сидевших за столом родственников тащила к умывальнику, где и доказывала ошибочность моей «теории» об однобоких свойствах мыла. За столом опять новое дело: локти на стол не класть, ногами под столом не болтать, носом не шмыгать и — боже упаси! — не вытирать нос рукавом. То и дело говорить «спасибо» и непривычное «пожалуйста», пользоваться вилкой и не лазить в тарелку руками, а ложку держать не левой, а правой рукой, хотя я левша от рождения. Да мало ли всяких тонкостей и правил свалилось на мою голову! Я постепенно из пятилетнего дикаря становился интеллигентом. Я никак не мог понять, например, к чему это старшие срезают корочку с сыра либо снимают с колбасы шкурку, прежде чем есть. Я привык есть всё целиком: просто жалко было выбрасывать красивую ярко-красную сырную корочку! Но Анна Ильинична останавливала меня и говорила: «Нельзя!» Недоумевая, почему это «нельзя», я с наивным и вполне искренним убеждением возражал: «А почему тогда сыр продают вместе с корочкой?!» Раньше мне вообще-то редко приходилось есть сыр. Отец только в получку иногда покупал по дешёвке у лавочника полузасохшие колбасные и сырные обрезки, которые наполовину состояли как раз из одних шкурок да корок, ибо на большее ему не хватало денег! А каково было видеть, как безжалостно очищает ножом Марк Тимофеевич любимые им груши дюшес! Он изо всех плодов и фруктов, кажется, только и признавал эти груши да арбузы. На сладкое к столу подавались незнакомые мне блюда вроде крема, желе, мусса, которые я разглядывал с любопытством. Готовила их чаще всего сама Анна Ильинична. Она была большой и искусной мастерицей по части замысловатых блюд и печений. Чего, например, стоили одни медовые пряники! Ох уж эти медовые пряники… Я их поглощал с диким удовольствием – такие красивые, вкусные, мягкие и свежие. А я до этого был знаком только с киселём да с мороженым. Нельзя сказать, что я не любил сладкого, но, в отличие от многих лакомок, не проявлял к нему жадности. Наоборот, я старался есть сладкое крохотными кусочками, чтобы продлить удовольствие. Нередко можно было наблюдать такую картину: все взрослые давно уже покончили с обедом и поднялись из-за стола, и только я один продолжаю сидеть и блаженствовать. Явно иронизируя над моей медлительностью, Анна Ильинична с улыбкой нагибается ко мне: — «Горушка, тебе, может быть, не очень нравится крем, что ты так медленно кушаешь его?» — «Нет-нет, очень-очень нравится! — с жаром возражаю я. — Только он такой вкусный, что мне хочется его долго-долго есть!» — «Ну, хочешь, я положу тебе еще? Ты бы мог попросить!», сказала мне Анна Ильинична. Но я деликатно и великодушно отказываюсь от второй порции... Впоследствии в семье Ульяновых уже настолько привыкли к моему чудачеству, что не тревожили меня, когда я засиживался наедине с любимым сладким блюдом. Узнав о моей привычке всегда и всем добросовестно делиться с сестрёнкой, Анна Ильинична заметила с одобрением: — «Это хорошо, что ты по-христиански делишься с Варенькой». — «А как это так — по-христиански делиться?» — не понял я. — «Да так вот, как ты делаешь». Как и большинство детей моего возраста, я был очень подвижен и нетерпелив. Анна Ильинична окрестила меня Горишкой-торопыжкой. Вообще говоря, на имена и прозвища она для меня не скупились. Сестра Варя избрала для меня уменьшительное имя Гера, родители звали Горой, Анна Ильинична — Горуша или Горишка, Марк Тимофеевич — Горок-бугорок, а Мария Александровна — Горя. Вернусь, однако, к тому, как меня к терпению приучали. Заметив, что я, снедаемый любопытством, моментально развертываю принесённые покупки, не заботясь о целости упаковки, то есть просто стаскиваю и срываю бечёвку, Анна Ильинична стала заставлять меня тщательно развязывать — никоим образом не рвать и не разрезать! — все до одного узелки и только после этого, сняв бечёвку, аккуратно развертывать пакет, или «сюрприз», как было принято называть подарки. И приучила, да ещё как! На всю жизнь! Я и сейчас спустя 50 лет не могу спокойно видеть, если кто рвёт, режет или сдирает…

11 мая 2022 в 14:39

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Семейство Елизаровых—Ульяновых занимало квартиру из пяти комнат на втором этаже дома № 26 по Угодниковской улице. Слева, при входе в квартиру, помещалась кухня, а за ней — столовая и спальня Марии Александровны, выходившие окнами во двор; направо по коридору — гостиная и спальни. В гостиной, где по вечерам обычно собирались все члены семьи, вдоль левой стены стояло «мамочкино» чёрное фортепьяно с медными фигурными канделябрами (подсвечниками) и вырезанным из дерева барельефом Бетховена на передней крышке. Фортепьяно было накрыто изящной вязаной дорожкой — произведением рукодельницы Марии Ильиничны. Справа, между белоснежной изразцовой печью и дверями в спальню, приютился старинный ломберный столик для игры в преферанс, у окна расположился квадратный шахматный столик с массивной круглой подставкой на трёх ножках. В четырех выдвижных ящичках хранились четыре комплекта шахмат: черные, белые, красные и синие — для одновременной игры вчетвером. На крышке столика было выложено не 64 квадрата, как обычно, а целых 100. Я так никогда и не смог понять, как это можно играть в шахматы сразу вчетвером: мне не пришлось ни разу наблюдать подобного шахматного сеанса. А сам столик... скромно таил заключенный в нею секрет. Только после революции Анна Ильинична раскрыла тайну столика, изготовленного мастером по специальному заказу. Его квадратная крышка в случае необходимости легко отодвигалась в сторону, как крышка школьного пенала, открывая при этом выдолбленное в дереве просторное углубление. Туда надежно прятались драгоценные номера ленинской газеты «Искра», запретная революционная литература, рукописи и партийная переписка, скрытые от посторонних глаз шахматной доской — крышкой. В мае 1927 года Анна Ильинична передала столик в Музей революции. Одновременно музей получил от Анны Ильиничны и «биографию» столика. Анна Ильинична рассказывала, что первоначальная идея столика принадлежала Владимиру Ильичу, который со времени своего переезда в Петербург осенью 1893 года и начала нелегальной работы развивал мысль о необходимости каждому иметь у себя какое-нибудь потайное хранилище для нелегальщины. «Например, — говорил он, — круглый столик с выдолбленной ножкой». В 1894—95 г. Владимир Ильич осуществил этот план, заказав в Петербурге через товарищей рабочих, участвовавших в организации, такой столик. ...Столик выдержал свой первый экзамен в ночь ареста Ильича 9 декабря 1895 года. Полиция не проникла в его тайну и ничего нелегального поэтому у Вл. Ильича взято не было. Позднее столик, по словам Анны Ильиничны, перешёл к Надежде Константиновне Крупской. После ареста Надежды Константиновны 9 августа 1896 года её мать Елизавета Васильевна передала столик Анне Ильиничне вместе с его тайным содержимым, так и не обнаруженным при обыске. Это была часть объяснений к программе социал-демократической партии, написанная в тюрьме Владимиром Ильичем молоком между строк какой-то книги. Анне Ильиничне предстояло проявить, расшифровать и переписать работу Владимира Ильича, а также передать ее по назначению. Опасаясь налета полиции с обыском, Анна Ильинична на ночь аккуратно прятала драгоценные листки в выдолбленную ножку столика. Далее Анна Ильинична писала: «...Большим неудобством хранилища этой конструкции было, что для вкладывания в него рукописей приходилось всякий раз переворачивать столик ножкой кверху. И вот мой муж надумал другую конструкцию, которая была осуществлена в шахматном столике. Тут приходилось вынимать только один ящичек, и дело шло так быстро, что иногда мы вкладывали кое-что уже после ночного звонка, возвещавшего прибытие «гостей»». Верный столик надежно хранил в своих недрах революционные листовки, номера заграничной газеты «Социал-демократ», письма из эмиграции Владимира Ильича к сестре и партийным товарищам, в Центральный и Петроградский комитеты, черновики ответных писем. — «Не было случая, — рассказывала Анна Ильинична мне впоследствии, уже в начале 20-х годов, Анна Ильинична, чтобы хоть раз во время многочисленных обысков полиция или жандармы охранного отделения раскрыли этот, созданный Марком, тайник. Тебе приходилось самому много раз быть свидетелем таких обысков в Вологде и Петрограде, но ты не знал тайны столика, доставая разноцветные шахматы из его ящиков и расставляя их на доске. До поры до времени никому нельзя было об этом рассказывать...» Позднее узнал я, почему и у настольного туалетного зеркала оказалась выдолбленной рамка-доска, к которой шурупами со стеклянными головками прикреплялось само зеркало, и почему от одной английской книги, названия которой уже не помню, оставался и долго хранился Анной Ильиничной только переплет. Крышки его были двойными и служили для пересылки из-за границы писем и нелегальной литературы вроде большевистской газеты «Искра», отпечатанной на тончайшей бумаге… По вечерам Марк Тимофеевич с Анной Ильиничной и Мария Александровна с Марией Ильиничной иногда усаживались за карточную игру в преферанс. Впрочем, чаще играли втроем, без Марии Ильиничны, которая предпочитала заниматься чтением или рукоделием, выделывая всякие штуки. Я ровным счётом ничего не понимал в этой игре и откровенно скучал, слушая монотонные реплики: «Раз... два... три... семь... пик... пас», которыми перебрасывались игроки. Сидел рядом, забавлялся освобождающимися картами и путал игрокам взятки. Куда интереснее были общие, увлекательные игры, в которых принимали участие все члены семьи, независимо от возраста. Отгадывание оригинальных шарад, например. Анна Ильинична была мастерица придумывать их, да ещё излагать их в стихотворной форме. К примеру, бралось слово «виноград». Первая и вторая части слова представляют самостоятельные понятия: «вино» и «град». Анна Ильинична загадывала довольно хитроумно: «Первое — из целого родится, А целое — последнего боится». Расшифровывалось так: вино (первое) делается из винограда (целое). В то же время целое (виноград) действительно боится града (последнее). Отгадавшему засчитывался фант. Очень нравилась нам всем игра в пословицы. Помнится, досталось однажды мне быть отгадчиком. Я вышел за дверь. Оставшиеся загадали пословицу «Век живи, век учись». Слова…

11 мая 2022 в 14:49

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Я продолжал гостить у своих новых знакомых. Всегда весело в доме Ульяновых проходила игра с разыскиванием спрятанного предмета. Кто-нибудь поочередно удалялся из комнаты, в его отсутствие прятали платок, брошку, кольцо и т. п., после чего ушедший возвращался и должен был отыскать предмет, прислушиваясь к музыке. Мария Александровна садилась за фортепьяно и начинала играть какой-нибудь несложный мотив — тихо, если водивший находился далеко от спрятанного предмета, и все громче и сильнее, когда ищущий приближался к нему, пока, наконец, не обнаруживал его под гром аккомпанемента. Иногда вместо музыки спрятанное искали под возгласы: «Холодно, снег пошёл, мороз», если искавший удалялся от предмета, или: «Тепло, теплее, жарко, огонь!», когда запрятанная вещичка попадала в руки водившего. В этих вечерах нередко принимали участие друзья семьи Ульяновых, приходившие к ним со своими семьями. В числе развлечений, между прочим, было увлекательное соревнование в составлении многих слов из одних и тех же букв избранного большого слова. Брали какое-нибудь слово, к примеру «Петербург». Все рассаживались вокруг стола, вооружившись карандашом и бумагой, и, заметив время по часам, быстро принимались писать. Не показывая друг другу, каждый старался построить и выписать на бумагу как можно большее количество новых слов из букв, входящих в задуманное слово «Петербург». Через определенное время (10-15 минут) начиналась читка, и выигравшим считался тот, кто успевал за это время выписать наибольшее число оригинальных слов. Как-то, развлекаясь этой игрой, мы задумали большое слово: «Екатеринослав». Много словечек напридумывали из него, а тут время кончилось, клади карандаш на стол! Потом разошлись спать, а наутро Марк Тимофеевич удивил всех за завтраком. Оказывается, он до того увлекся, что ухитрился просидеть почти всю ночь, да ещё со словарем, продолжая придумывать новые слова. И с торжеством объявил, что сумел составить что-то около четырехсот слов! Анна Ильинична и её матушка долго потом потешались над азартом Марка Тимофеевича, рассказывая об этом друзьям и знакомым. Музыка в семье Ульяновых была в большом почёте: любили её абсолютно все члены семьи, и, кроме Марка Тимофеевича, все прекрасно играли на фортепьяно. Любимыми композиторами были Чайковский, Бетховен, Григ, Шопен, Вагнер, Мендельсон. Любимыми произведениями — классические мотивы и мелодии, богато насыщенные внутренним содержанием и яркими музыкальными образами, которые, казалось, можно было видеть, закрыв глаза. Мария Александровна была отличной пианисткой. Когда она садилась за инструмент и начинала играть, лицо её преображалось, делалось серьёзным и сосредоточенным. Возможно, в её годы и трудновато было исполнять быстрые, бойкие пьески. Она больше любила лирического звучания мелодии, наполненные минорными нотками и исполняемые в умеренном темпе. Одной из любимейших ее вещей была «Вечерняя звезда» из оперы «Тангейзер» Вагнера. Мария Ильинична, порывистая по натуре, предпочитала более живую, бурную музыку и технически более трудную. Она легко играла весьма сложные пьесы, сонаты Бетховена, но любила и своеобразные по красоте сочинения Грига, часто исполняла отрывки из «Пер Гюнта». Научили играть и меня, я стал неравнодушен к музыке. Мария Ильинична знала наизусть чуть ли не все сонаты, ноктюрны и мазурки Шопена, переплетенные в двух нотных книгах с её инициалами «М.У.». Помню, что мне доставляло удовольствие любоваться её лицом, когда она играла какую-либо трудную пьесу. Мария Ильинична словно переставала замечать всё окружающее, всем существом уходя в музыку, в звуки. Глаза, устремлённые в ноты, начинали блестеть. Во время игры её чуть втянутые щёки покрывались пятнами румянца, и на них появлялись милые ямочки. Анна Ильинична почему- то не могла равнодушно смотреть на них и обязательно делала комплимент младшей сестре. Кончив играть, Мария Ильинична превращалась снова в весёлую Марусю, Манечку, как её постоянно звали родные, и, нагнувшись ко мне (я обычно стоял тут же и, затаив дыхание, слушал музыку), весело опрашивала: — «Ну как, нравится?» — «Очень нравится!» — восхищенно отвечал я. — «Очень-очень-очень?» — шутила Мария Ильинична. Я упрашивал ее играть ещё и ещё... Очень часто сестры играли с Марией Александровной в четыре руки, причём справа, ведя основной мотив, обычно усаживалась мать. У меня сложилось убеждение, что музыка в семье Ульяновых была не просто развлечением. Музыка в этой семье своим содержанием порождала глубокие чувства и переживания, и исполняемые вещи соответствовали не только музыкальному вкусу и воспитанию матери и сестёр, но и их душевному состоянию и настроению. Мария Александровна и Мария Ильинична имели замечательный слух и приятный голос; что касается Анны Ильиничны, она никак не могла петь и обязательно фальшивила, и это впоследствии после революции очень точно с улыбкой подмечал Владимир Ильич. Для нас с сестрой Варей был специально куплен музыкальный сборник детских и народных песенок под названием «Гусельки». Песенки эти мы очень быстро выучили наизусть; некоторые из них я помню и теперь, хотя с тех пор прошло более пятидесяти лет! Аккомпанировала нам Мария Александровна либо Мария Ильинична, а мы с Варей распевали в два голоса. При разучивании новых песен нам подтягивала Мария Ильинична, поправляя, если кто-нибудь из нас путал мотив. В нашем «репертуаре» были и задорная народная песня про журавля, повадившегося «на зелену конопель», и «Вот лягушка по дорожке скачет, вытянувши ножки», и многие другие. Особенно любила Мария Александровна тихую и протяжно-печальную старинную песню «Легенда». В ней говорилось, что юный Христос вырастил в своем саду прекрасные розы и мечтал сплести из них себе венок, но вместо этого раздарил все розы детям, себе же оставил лишь шипы — символ страдания. «И из шипов тогда сплели Венок колючий для него, И капли крови, вместо роз, Чело украсили его». Так заканчивалась «Легенда». Позднее, когда я узнал от Анны Ильиничны о трагической судьбе старшего брата, Александра Ильича, я понял, почему так любила Мария Александровна эту грустную песенку, трогательно исполняемую детскими…

11 мая 2022 в 14:58

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

11 мая 2022 в 15:07

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«….Ни мои родители, ни я сам сначала не имели никакого представления о том, что члены семьи Елизаровых—Ульяновых были профессиональными революционерами, посвятившими себя с юных лет борьбе с царизмом. Эти милые, добрые, внимательные люди — мягкая и казавшаяся чуточку чопорной и старомодной Анна Ильинична, живая, бойкая и весёлая Мария Ильинична, большой и добродушный Марк Тимофеевич — стояли во главе Саратовской большевистской организации, недавно разгромленной и вновь восстановленной благодаря их усилиям и энергии. Над ними постоянно висела опасность быть арестованными, заключёнными в тюрьму либо оказаться сосланными в отдаленные края. Эту сторону их жизни я узнал позднее, когда уже окончательно поселился у них. В ночь на 8 мая 1912 года за активную подпольную деятельность в Саратовском комитете социал-демократической партии большевиков были арестованы одновременно Анна Ильинична и Мария Ильинична и заключены в саратовскую тюрьму. В ту же ночь были арестованы также Станислав Кржижановский и рабочие-большевики Ларионов, Скворцов, Нефедов и другие. Находившийся в служебной командировке Марк Тимофеевич случайно избежал ареста. 77-летняя мать мужественно встретила этот, уже не первый в её жизни, удар. Снова она оказалась в одиночестве, как это произошло восемь лет назад в Киеве, когда в новогоднюю ночь 1904 года, были арестованы не только Анна и Мария Ильиничны, но и Дмитрий Ильич с женой Антониной Ивановной. Зная, что и Марку Тимофеевичу угрожает также арест и, возможно, тюрьма, Мария Александровна поспешила написать его брату в Сызрань, чтобы он во что бы то ни стало предупредил Марка об опасности и удержал от возвращения в Саратов. Одновременно было послано письмо о происшедшей беде Владимиру Ильичу, который находился в этот момент в Париже. Разумеется, мне ничего об этих событиях не было сказано, тем более что через 15 дней после ареста, 23 мая, Анна Ильинична была освобождена «за недостатком улик» и возвратилась домой, так что я ни о чём не догадывался. Но затянувшееся отсутствие Марии Ильиничны меня удивляло, и я приставал с вопросами: «Куда она девалась?» Чтобы меня успокоить, Анна Ильинична придумала объяснение, что Манечка уехала из Саратова по делам и просила, чтобы я обязательно ей писал. И я писал ей свои наивные детские письма, не подозревая, что они отправляются в саратовскую тюрьму и там прочитываются и проверяются тюремной администрацией. В каждом письме настойчиво я повторял: «Мария Ильинична, приезжайте скорее!». Она аккуратно отвечала мне в письмах, адресованных сестре или матери. Не думал я, что через 40 с лишним лет я снова увижу эти письма. Читая с волнением пожелтевшие от времени листки, написанные хорошо знакомым круглым торопливым почерком, со следами химической проверки полицейской цензуры, я уносился мысленно в далекие детские годы... В письме Марии Ильиничны к матери от 29 сентября 1912 года я нашел следующие строки: «Горке скажи, что я его благодарю за письмо, он его недурно написал, только почему-то «ходилли» с двумя «л». Скажи ему, что я приеду, когда он уже совсем хорошо будет писать, и чернилами, а не карандашом, а также когда будет знать много-много стихов, и больших, а не таких коротких, как в прошлом году». Вскоре после освобождения из тюрьмы, в июне, Анна Ильинична вместе с матерью совершила двухнедельную поездку на пароходе по Волге, побывав в Самаре, Казани и Ижевске, где они встречались со своими родственниками. Освежённые прогулкой и отдохнувшие после недавних волнений, обе они в начале июля вернулись в Саратов. Через некоторое время Марк Тимофеевич переменил службу, приняв должность главного инспектора Российского транспортного страхового общества Российской Империи. Новая работа устраивала его во всех отношениях, кроме одного: он по-прежнему вынужден был жить «на колёсах», подолгу не встречаясь с близкими. Марк Тимофеевич арендовал небольшой кирпичный особняк, куда в августе и переселилась вся семья, оставив прежнюю квартиру, связанную с неприятными воспоминаниями об арестах. Перед этим уволилась и прислуга Маша, жаловавшаяся, что в последнее время ей не дают прохода и постоянно угрожают агенты полиции, шпионившие по-прежнему за квартирой Ульяновых. В октябре 1912 года окончилось заключение Марии Ильиничны, затянувшееся на полгода. О своей жизни и занятиях в тюрьме Мария Ильинична постоянно сообщала в письмах. Мария Александровна и Анна Ильинична согласно правилам тюремной переписки писали по очереди, т. е. одну субботу — мать, другую — дочь, держа Манечку в курсе всех семейных событий. Передачи в тюрьму Мария Александровна подготавливала сама, при участии Анны Ильиничны и новой 22-летней прислуги Даши. Вместе с Дашей они отправлялись на извозчике к тюрьме в отведённые для этого дни. Молодая женщина-прислуга, сама испытавшая нужду, сумела завоевать в семье Ульяновых не только симпатию, но и полное доверие. Мария Александровна знала, что дочери не миновать ссылки, и готовилась отправиться вместе с ней. В письме от 29 июля, полном любви и заботы, Мария Александровна писала: «...Теперь шестой час, и я представляю себе, что ты гуляешь теперь, голубушка моя, переношусь мыслью к тебе... очень рада была узнать, что ты бодра и чувствуешь себя хорошо, дай бог, чтобы так было и дальше. Надеюсь, что скоро будешь свободна, а может быть, мы отправимся вместе, куда судьба велит...» «Судьба» повелела Марии Ильиничне отправиться на три года в ссылку в Вологодскую губернию вместе с группой саратовских большевиков, арестованных одновременно с ней. Родным удалось добиться особого позволения на отправку Марии Ильиничны к месту ссылки не в арестантском вагоне под вооруженным конвоем, а за свой счёт. Это позволило Марии Ильиничне провести некоторое время в семейной обстановке. 17 ноября 1912 в сопровождении зятя Марка Тимофеевича, у которого нашлись дела в Петербурге, они отправились в путь. С поразительной для её возраста энергией Мария Александровна продолжала заботиться об уехавшей в ссылку дочери. С момента отъезда её в Вологду до нового, 1913 года мать отправила Марии Ильиничне 17 писем: рассказывала о жизни в Саратове, пересылала полученные от сыновей…

11 мая 2022 в 15:17

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Я продолжал гостить в семье Ульяновых. С отъездом Марка Тимофеевича в особнячке на Царевской улице остались лишь Анна Ильинична с матерью да новая прислуга Даша. Она была совсем неграмотной и поэтому искренне обрадовалась, когда Мария Александровна просто так взялась обучить её начальной грамоте и письму. Сколько было радости и слёз благодарности, когда «ученица» впервые вывела на бумаге свою подпись — Дарья Шабанова. В честь этого события Анна Ильинична приобрела для нас и Даши билеты на театральное представление, которое для Даши было ещё невиданным зрелищем. В общем, прислуга стала вовсе не прислугой, а членом семьи. Тихо стало в просторных комнатах особняка: не слышно было заразительного смеха Марии Ильиничны, гудящего добродушного баса большого Марка Тимофеевича и его необыкновенно оглушительного чихания, к которому Анна Ильинична всю жизнь не могла привыкнуть. Марк Тимофеевич из-за этого даже в театр боялся ходить. Он шутил: уж если чихнёт, так дамы с испуга взвизгивают, а артисты на сцене с роли сбиваются. «И людям неприятность, и самому хоть сквозь землю провались. Лучше уже от греха в театр не показываться совсем!», говорил он. Приближались торжества по случаю 300-летия царствования дома Романовых. Шли слухи о предстоящей, чуть ли не всеобщей, амнистии, в том числе и политическим «преступникам». Мария Александровна была убеждена, что дочь в ближайшее время вернётся из ссылки. В письме к ней 17 февраля 1913 года заранее предлагала ей «ехать прямо к Мите, там хорошо теперь, полная весна, а мы, окончив здесь все сборы, поспешим туда же». Амнистия коснулась Марии Ильиничны лишь частично: срок ссылки был сокращен на одну треть. Я, конечно, не догадывался о том, что семья Ульяновых вскоре покинет Саратов, не знал, что в том же письме к дочери 21 февраля Мария Александровна сообщала: «Аня публиковала о продаже движимости нашей — конечно, не скоро удастся продать все, а там надо будет укладываться, помогу во всём Ане...» Однажды Анна Ильинична, побывав на концерте в Саратовской консерватории, познакомилась и пригласила в гости пианистку, студентку-выпускницу. Мария Александровна, чьи возраст и здоровье не позволяли посещать концертные залы, была в восторге от домашнего концерта. По-прежнему приходил я в особняк на Царевской, по-прежнему мне уделялись внимание и ласка. Анна Ильинична всё больше и больше привязывалась ко мне, хотя в её доме я ещё не жил. Я отвечал ей не меньшей привязанностью. Марк Тимофеевич писал обоим нам часто, чуть ли не ежедневно. Для разнообразия он посылал для меня, на домашний адрес (адрес подвала), красочные открытки в русском стиле, добавляя ради шутки, как взрослому: «Господину Георгию Яковлевичу Лозгачёву». Мне, конечно, льстило, что я самостоятельно получаю письма, и от этого я даже немного важничал. Письма приходили с почтовыми штампами разных сибирских городов. Прочитав их вместе с Анной Ильиничной, мы неизменно занимались «географией», подолгу разыскивая на «Карте Российских железных дорог» многочисленные города и станции, откуда слал письма далёкий путешественник. Я быстро и легко научился разбираться в карте, не думая, что в скором времени мне это очень пригодится. «Дорогой Марк, — писала мужу в те дни Анна Ильинична,— получила твоё письмо из Сретенска и открытку из Нерчинска. Очень рада, что дальше железной дороги нет и ты двинулся назад!.. Были как раз ребята, и Горка сам разорвал конверт и достал твою карточку. Был очень доволен ею. Получила и телеграмму из Верхнеудинска, которую на телеграфе пометили: из Верхнеуральска. Но мы с Горкой рассмотрели на карте и доподлинно установили, что из Верхнеудинска». Перечитав письма и «проехавшись» вместе со мной по карте бескрайней Сибири, Анна Ильинична, бывало, усаживалась в кресло-качалку, я проворно примащивался к ней на колени, и мы отправлялись в воображаемое путешествие по сибирским просторам, в далекие сибирские города. Раскачиваясь в удобной качалке, она мерно импровизировала на былинный лад: Едем, едем вдвоём/ Мы с Горишкой туда,/ В незнакому Сибирь./ Там один, далеко,/ Тимофеевич Марк./ Он уехал давно,/ Ожидает он нас/ И скучает без нас./ Мы приедем к нему...» Мы оба любили воображать себя едущими в «незнакому Сибирь». Мне нравились подобные «путешествия» в предвечерних сумерках, а разостланная у наших ног огромная медвежья шкура с оскаленной пастью — подарок Марка Тимофеевича — как бы оживляла наши вечерние фантазии. Иногда мы, усаживаясь вместе за стол, принимались отвечать на письма, причём я писал свои самостоятельно и иногда даже посылал их в отдельном конверте. Нелёгким делом было заново научить меня писать правой рукой, а не левой, как я уже привык. Но благодаря настойчивости Анны Ильиничны эту трудность удалось преодолеть. Анна Ильинична знала наизусть множество стихов российских и иностранных поэтов — французских, немецких, английских, итальянских — и частенько любила декламировать их. Декламировала она всегда с выражением и большим чувством. Я был внимательным и благодарным слушателем, и Анна Ильинична с удовольствием декламировала для меня замечательные стихи Пушкина, Лермонтова, Надсона, Кольцова, прочитывала на память стихотворения и поэмы Некрасова. С помощью Анны Ильиничны я довольно быстро запомнил несколько отрывков из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» и всего «Генерала Топтыгина», а также добрую половину басен Крылова. Некоторые из них, для большей выразительности, она представляла передо мною в лицах. Я просто покатывался от смеха, когда Анна Ильинична изображала мартышку, вертящуюся перед зеркалом. Кривляясь и сопровождая чуть не каждое слово забавными жестами и ужимками, она декламировала. Так коротали мы дни и вечера. Анна Ильинична продолжала по-матерински заботиться обо мне, покупала обновки, пополняя мой нехитрый гардероб, придумывала новые развлечения и занятия. Время от времени, предупредив моих родных, оставляла меня ночевать, постелив на просторном двухметровом сундуке. Раздев и уложив меня, Анна Ильинична присаживалась на край сундука и говорила: — «А хочешь совсем у нас остаться жить? Будешь наш сын, поедем к Марку Тимофеевичу, ты же читал — зовёт к себе в Омск…

11 мая 2022 в 15:43

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Анна Ильинична, уговаривая меня стать их сыном, в то же время очень беспокоилась: не окажусь ли я помехой в дальних и утомительных переездах, тем более вместе с Марией Александровной, которая в её преклонных летах и при её слабом здоровье нуждалась в уходе и надзоре не меньше, чем я. Анна Ильинична думала обо всём наперёд. Пугали её и предстоящие перспективы жизни в Петербурге с мальчишкой на руках, потому что ей, профессиональной революционерке, состоявшей под неусыпным надзором полиции, постоянно грозила опасность быть арестованной. Мария Александровна, понимая всё это, говорила дочери о сложности и ответственности такого шага, как усыновление чужого ребёнка, и пыталась даже на первых порах отговорить Анну Ильиничну... До наших дней не сохранилась полностью вся семейная переписка Ульяновых того времени, но и из тех разрозненных писем, что уцелели, можно себе хорошо представить, сколько трудностей, внутренней борьбы и сомнений пришлось преодолеть Анне Ильиничне! Эти беспристрастные свидетели давних лет раскрывают правдивую картину создавшейся в 1913 году семейной обстановки, с предельной выразительностью рисуют внутренние переживания Анны Ильиничны и дают яркое представление о её душевном благородстве. «Мамочка сначала поставила вопрос о поездке в Крым с ним (то есть со мной) очень решительно против, — сообщала она 8 февраля мужу в Омск. — Я не стала особенно возражать и замолчала. Тогда она дня через два сама заявила, что не хочет, чтобы я ради неё что-нибудь делала против своего желания... Я так и знала, что так будет. Ее характер не изменился, а все тот же, что и был. Вместе с этим она и к Горе стала относиться точно лучше. Так что внешние препятствия падают, а внутренние точно нарастают, т. е. чем дальше, тем больше мне кажется, что не след мне этого делать, что для ребенка важно, чтобы помочь ему учиться, а взять к себе, отнять его от семьи, — это я сделаю уж для себя. И не могу быть уверена, что ему это во всех отношениях будет лучше... Больно уж неопределенно, как сложится моя жизнь, насколько сильно возьмет меня и мое время другое...» Под этим «другим» подразумевалось то главное, чему посвятила навсегда свою жизнь Анна Ильинична, — её революционная деятельность. Желая взвесить все доводы за и против, Анна Ильинична пыталась посоветоваться в отношении меня также и с сестрой, написав ей о своих планах (письмо это не сохранилось), но получила от Марии Ильиничны из Вологды настолько неопределённый ответ, что он нисколько не облегчил задачу Анны Ильиничны: «Дорогая Анечка! Большое спасибо за письмо. Очень была рада ему, и очень меня тронуло, что ты ко мне обратилась за советом относительно Горы. Но вопрос о том, брать его или нет, настолько трудный, что я боюсь что-нибудь советовать. Не знаю, как будет лучше и для него и для тебя... Трудно всё предусмотреть. С одной стороны, мне кажется, что присутствие такого малыша много может дать, а с другой — страшно, что слишком уж много он сил и времени будет отбирать – а ведь если берёшь, то нужно отдать ему всю себя, и иначе никак. Попробуй, правда, взять его сначала, во всяком случае на время только (если вообще решишь его взять), к Мите или ко мне (ты ведь приедешь ко мне-то?). Не стал бы он тебя утомлять целыми-то днями? Жаль-то его, конечно, жаль, но, повторяю, я боюсь и не берусь советовать. Жаль, конечно, что и Марк не вместе будет жить, тогда бы совсем другое дело. А ведь мамочку-то я стремлюсь сюда забрать! Ей-богу, голубушка моя, не знаю, что советовать. Может быть, на днях напишу ещё тебе об этом, а сегодня ограничусь этим. Подумаю ещё.». В письме к супругу от 11 марта Анна Ильинична делилась с ним соображениями о сроках и маршруте поездки, все еще не решив, как поступить со мной. «О планах своих скажу следующее: в конце этого месяца, значит, если успеем, едем к Мите. Там пробудем 1— 1 1/2 месяца и потом к Мане... В Вологде хотела бы пробыть 2—3 недели с Маней, прежде чем ехать в Петербург. Вот с этим и соображайся! Относительно Горы стала опять подумывать, не взять ли его, вследствие не совсем благоприятных слухов о его домашней обстановке. Но как быть с ним в Петербурге? А потом Варя утверждала вчера, что насовсем не отдадут, а так только привыкнешь больше. Потом будет зависеть от того, как мама будет себя чувствовать». Анна Ильичнична очень переживала за меня и за то, как себя будут чувствовать мои родители. Накануне отъезда в Феодосию (Крым) у неё состоялся разговор с моей матерью, и моя мать при этом плакала. А через два дня я, недоумевающий и расстроенный, провожал Анну Ильиничну в Крым. Меня не мог утешить даже маленький трёхколесный велосипед — моя давнишняя мечта, — подаренный мне Анной Ильиничной на прощание. Я так надеялся уехать вместе с ними! Почему меня всё-таки не взяли, когда в последнее время только об этом и вёлся разговор? Я уже решил за себя всё: оставить родителей, сестру, Саратов — и вот... И Марк Тимофеевич давно готовил меня к тому, что я перейду в их семью, и сам, казалось, считал этот вопрос решённым. Ещё 7 января 1913, сразу после своего отъезда, он спрашивал меня в коротенькой открыточке: «Хочешь жить в Петербурге? Ты у нас, а отца можно устроить на постройке железной дороги». И совсем недавно писал он мне из Читы, напоминая о скорой встрече: «Теперь буду ехать назад. Надеюсь, что вы с А.И. встретите меня в Петербурге, а оттуда уже все вместе на Алтай!» Перед самым отъездом из Саратова Анна Ильинична телеграфировала мужу о том, что всё-таки не смогла решиться взять меня с собой. Мне стало ясно это из открытки, посланной им из Уфы в день моего рождения, 30 марта по старому стилю. Я остро переживал случившееся. Никто ничего мне не сказал, не объяснил, и я не знал, что думать! «Может быть, обстоятельства скоро изменятся...» Эти слова обнадеживали как будто. Но почему тогда Марк Тимофеевич закончил письмо такими странными словами: «Ну, прощай! Твой Марк Елизаров» — вместо приветливого «до свидания»? Словно навсегда прощался со мной. А моя мать нисколько не выглядела разочарованной всем происшедшим, ласково утешала меня. Отец был немного смущён, но старался казаться безразличным. Зато Варя открыто…

11 мая 2022 в 15:47

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Но много лет спустя те же «немые свидетели» — письма Анны Ильиничны и её матери — рассказали мне о том, чего я не мог ни от кого узнать в те дни, и эти письма спустя десятилетия мне многое прояснили. Благополучно добравшись с дочерью до Феодосии 1 апреля 1913 года, Мария Александровна уже через два дня сообщала в Вологду о своём приезде и о том, что я остался в Саратове: «Аня думала было взять с собой Гору, но раздумала потом — я повторяла ей несколько раз, чтобы она поступала, как желает, что меня он беспокоить не будет... Я думаю, что он скучал бы здесь и чувствовал бы себя неловко, и о своих скучал бы. На дворе не мог бы постоянно оставаться, а в комнатах стеснялся бы я не находил бы дела себе...» Через два дня в очередном письме она открывала настоящую причину, побудившую Анну Ильиничну пойти на то, чтобы расстаться со мной: «Когда я писала тебе про Горю, забыла прибавить, что последние дни Аня жаловалась на сильнейшие головные боли даже по ночам, что мешало ей спать, я думаю, от переутомления, она боялась, что и дорогой от тряски они могут продолжаться, эти мысли заставили её колебаться, брать ли его, а теперь она жалеет, что не взяла его...» Действительно, после отъезда из Саратова Анна Ильинична, несмотря ни на что, не могла отделаться от чувства какого-то внутреннего противоречия. Это чувство не оставляло её всю дорогу. И через три дня после прибытия в Феодосию она не выдержала и разразилась большой исповедью в письме к мужу, подробно описав все переживания, связанные со своей нерешительностью: «Дорогой Марк! Вот я уже несколько дней здесь и лишь в первый раз пишу тебе. Причина этого знаешь какая? Чувствовала себя все время выбитой из своей тарелки из-за того, что не взяла с собой Горки; Но малыш собирался со мной самым решительным образом. Отец говорил: он заявляет — «как же я не поеду, когда Марк Тимофеевич зовёт меня!» Как большой, мол, рассуждает: надо же мне с ним повидаться! Я говорила ему последние дни: «Ведь Марк Тимофеевич ещё на пасху будет в Петербурге, и мы не увидим его», но он заявлял: «Нет!». Когда я спрашивала, будет ли он мне писать, усмехался и заявлял: «Нет, я с вами поеду». Дня за два до моего отъезда расплакался дома и побил Варю за то, что она говорила: «Ведь не возьмет тебя Анна Ильинична!» При этих условиях я считала, что не взять его невозможно (я бы никогда не решилась оставить его плачущим, огорченным, как предполагал ты), и накануне отъезда считала это решённым, но в день отъезда, проснувшись рано утром (я плохо спала последние дни), ощутила новый прилив малодушия и возымела несчастную мысль попробовать, не откажется ли он от этой мысли, если я предложу взамен игрушку (потом я осознала, что это была за глупость). Предложила ему большой мяч. Но он сказал: мяч не хочется, а вот мне давно хочется велосипед на 3 колёсах. Он пришел в магазине в такой восторг и только повторял: купите! «А что лучше: взять тебя с собой или велосипед?», спрашивала я. — «А вы возьмете?» — переспрашивал он. «Ну, возьму, что лучше?» —«Не знаю». — «Ну, что лучше?» — «Велосипед», — сказал тихонько глупышка. Если бы он сказал: лучше ехать, я бы взяла, но тут, раз уж я сама заварила эту кашу, выходит, что я возьму его против его желания, — не тащить же с собой ещё велосипед... Конечно, это глупости: можно бы обещать купить ему потом, но настроение уж я этим попортила. Купила велосипед, и он тотчас уселся на него, ехал всю дорогу и был вполне поглощен игрушкой. Вечером пришёл ещё с матерью и Варей проводить меня и раза два подбегал возбуждённый и ласковый, прося: «Пришлите адрес». Должно быть, мать посылала. Потом, когда садилась на извозчика, сказал: «Мне хочется ехать с вами». — «Куда?» — спросила я. «На вокзал, проводить вас». Но я отговорила уже его, думая, куда он поедет ночью. А теперь жалею: если бы он был на вокзале, я бы сорвалась и взяла бы его, может быть. Вот тебе описание того, как мы расстались. Вот тебе и описание моей ошибки. Написала кстати на днях Володе за границу. Он меня укорил, мол чего ради дёрнуло подкупать ребенка...? Впрочем, дорогой Марк, кроме того, моё письмо – отличная тема для рассуждения о недостатках моего характера. А все же не проехать ли тебе на обратном пути из Питера в Саратов, взять его и с ним до Царицына пароходом, а я выеду в Царицын навстречу? Да, относительно Горки скажу ещё, что мама последнее время стала заметно примиряться и говорила: как хочешь, так и делай, мне он не помешает. И вот, когда я борьбой добилась этого, то взяла сама же и спасовала...». Это письмо я прочитал уже спустя пятьдесят лет. И, конечно, теперь я многое понимаю – это такое трудное решение – в те-то времена, в таких обстоятельствах, взять ребёнка, да ещё и при живых родителях. Тут мне вспомнилось, как приезжал к моим родителям грубый мужчина, который требовал отдать меня ему, чтобы он зарабатывал на мне деньги. Отец с боем не отдал меня, и я остался в нашем подвале. Теперь я понимаю, насколько повезло мне с приёмной семьёй Елизаровых – а то ведь мог оказаться рабом в барском доме того странного грубого мужчины! В течение всего апреля 1913 Анна Ильинична строила, забраковывала одни и продолжала намечать другие планы и способы, как всё-таки доставить меня в Феодосию, вплоть до малейших мелочей, всячески торопя мужа. «Все Горкино бельё и платье связать в узелок,— наказывала она в последнем письме от 23 апреля 1913, — если что не стирано, отдадим здесь. Можно и велосипед его, пожалуй, в багаж сдать. Ну, это на твое усмотрение! Мама пишет карточку Горке... Очень желаю, чтобы письмо застало тебя!». Из всех этих писем я спустя десятилетия понял, как Анна Ильинична переживала, что не забрала меня с собой, и как она стремилась исправить эту «ошибку»…»

11 мая 2022 в 16:04

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Марк Тимофеевич и сам был в душе убежден, что Анна Ильинична сделала ошибку, уехав с матерью из Саратова, не доведя дело до конца. Приехав в Саратов, чтобы распорядиться оставленным имуществом, Марк Тимофеевич быстро и решительно построил свой план по усыновлению семилетнего мальчика и тут же приступил к его осуществлению. Прекрасно понимая из переписки с женой её душевное неравновесие, он пришёл к нам в подвал и спросил меня, готов ли я немедленно быть усыновлённым. Я бросился к нему в объятия на глазах у своих родителей и согласился. Марк Тимофеевич сказал мне: «Только ты всегда помни своих родителей, будешь к ним приезжать, навещать их обязательно, и нас с Аней называть «мамой» и «папой» не нужно, ибо вот они – твои мама и папа». Я улыбнулся и заверил Марка Тимофеевича. Что всё понял. Марк Тимофеевич так же прямо предложил моим родителям оформить через нотариуса моё усыновление, на что и получил их согласие. И вот отец, мать и я вместе с Марком Тимофеевичем стоим перед столом нотариуса. Мать тихонько плачет, что вполне естественно в такой момент; отец, косясь на неё подозрительно покрасневшими глазами, тоже шмыгает носом. Нотариус в несколько торжественной форме обращается прежде всего к ним: добровольно ли отдают они сына своего Георгия на воспитание супругам Елизаровым? Отец дрогнувшим от волнения голосом отвечает утвердительно и тут же растерянно разводит руками, оглядывается на мать, словно оправдываясь в чём-то. А мать... Да какой же другой она может быть, в нищете вскормившая и любящая своего ребёнка? Разве легко вытолкнуть из груди коротенькое «да»? И она соглашается, молча кивая головой, чувствуя себя в то же время настоящей преступницей, отрекающейся от родного сына, которому всего 7 лет. Подойдя ко мне, нотариус нагибается, заложив руки за спину, и, глядя на меня сверху вниз, мягко спрашивает: — «Ну-с, а ты, молодой человек, согласен, чтобы твоими новыми родителями стали господа Марк Тимофеевич Елизаров и Анна Ильинична Ульянова-Елизарова и перейти к ним жить от своих родных отца и матери? Теперь твоими папой и мамой будут уже вот они». — И он сделал рукой жест в сторону улыбающегося Марка Тимофеевича. Говоря по справедливости, я в тот момент не испытывал ни малейшего смущения и держался очень смело. Это не раз подчеркивала моя родная мать, рассказывая мне впоследствии про эту сцену у нотариуса. Почти два года непрерывной и тесной связи с Елизаровыми очень приблизили меня к ним, и я успел полюбить их, тем более что обладал доверчивым характером, очень чутким на ласку. Я настолько уже свыкся с разговорами о моём переходе в другую семью, равно как и с мыслью о том, что должен буду уехать от родителей, что в вопросе нотариуса для меня не было ничего нового и пугающего. Отъезд Анны Ильиничны без меня показался мне чуть ли не вероломным поступком, как будто она была мне родным человеком. Не берусь точно воспроизвести свои слова в ответ на заданный мне нотариусом вопрос, но, по рассказам матери, я выразился примерно в таком духе: — «Я поеду и буду жить у Марка Тимофеевича и Анны Ильиничны; только я не могу называть их тоже папой и мамой, раз мои папа и мама живы. И я обязательно буду приезжать к ним в гости. И ещё, как же я буду Елизаров, когда моя фамилия — Лозгачёв? Поменяем?» Так и совершилось, по всем правилам закона, моё вступление в новую семью. Фамилию мою решили не трогать. Позднее двойная фамилия возникла сама собой, утвердившись навсегда в моём комсомольском, а затем и партийном билетах. 30 апреля 1913 года Марк Тимофеевич вдруг предложил моей матери отправиться в поездку в Крым к Анне Ильиничне, чтобы побыть с ним ещё. Моя мама с радостью и благодарностью согласилась. Марк Тимофеевич, вручив моей матери билеты на поезд и деньги на дорогу, вместе с отцом и сестрой проводил нас в Крым. Он признался откровенно, что полагается не столько на мою мать, которая была неграмотной, сколько на своего новообретённого сына, то есть на меня. Снабдив меня железнодорожным путеводителем и хорошо уже знакомой мне «Картой Российских железных дорог», Марк Тимофеевич обстоятельно рассказал мне о пунктах пересадок и поездах, в которых мы должны будем ехать. Для верности он дал и записочку — «шпаргалку», где всё это было подробно перечислено, вплоть до того, где и сколько придётся ожидать нужный поезд. Дорога нам предстояла сложная, с тремя пересадками: в Ртищеве, Харькове и в самом Крыму — на станции Джанкой. И вышло на деле, что не мать меня, а я её повез в Крым, ориентируясь по путеводителю, карте и заданному маршруту. Поездка прошла благополучно, безо всяких приключений. Несколько дней спустя, поздним южным вечером, растроганная и взволнованная до слёз Анна Ильинична приняла меня в свои объятия со ступенек вагона на усыпанном ракушками перроне феодосийского вокзала. Сзади неё стоял улыбающийся черноглазый Дмитрий Ильич, с которым мне ещё только предстояло познакомиться... Проснувшись следующим утром, я впервые в жизни увидел море, расстилавшееся за широким окном до самого горизонта. Тихое и гладкое, как стекло, оно сверкало изумительной голубизной под лучами весеннего солнца. В утренней прозрачной дымке невозможно было различить, где кончается морская гладь и начинается небесный свод. Ласковый и свежий ветерок с побережья доносил до меня незнакомые запахи моря. Восхищённый, я испытывал желание сейчас же разделить свой восторг с матерью и позвал: «Мама!» Никто не откликнулся. «Мама!» — повторил я снова, на этот раз погромче, и, как был в одной рубашке, босиком, направился к дверям в соседнюю комнату. Навстречу мне спешила Анна Ильинична. Почти следом за ней вошла и Мария Александровна. — «А где же мама?» — спросил я. Нужно было что-то ответить мне, и я заметил, как на лице Анны Ильиничны промелькнуло смущение. Присев передо мной на корточки и ласково поглаживая по голове, она мягко объяснила, что моя мать уехала в Саратов с тем же поездом, с которым мы приехали накануне. Неожиданная новость погасила мои утренние восторги; я расплакался. Анна Ильинична, ожидавшая подобной реакции, попыталась утешить меня. ¬– «Ну, о чем же мы плачем, Горушка?» — участливо спросила она. Я не отвечал…

11 мая 2022 в 16:30

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Семья Дмитрия Ильича на 1913 года пока состояла всего лишь из него самого да его жены Антонины Ивановны. Это была молодая, стройная, темноглазая, как и Дмитрий Ильич, шатенка. Они как-то подходили друг к другу, составляя вместе приятную пару – я сразу это заметил. Антонине Ивановне в то время был всего 31 год. В детстве она очень рано осталась сиротой и воспитывалась у своего дяди, работавшего паровозным машинистом. Окончив в 20 лет фельдшерские курсы, Антонина Ивановна встретилась в 1902 году с молодым врачом Дмитрием Ульяновым, работавшим, как и она, в земской грязелечебнице близ Одессы. Под влиянием Дмитрия Ильича Антонина Ивановна примкнула к революционному движению и уже в августе того же года была арестована. По выходе из тюрьмы они сразу поженились. С тех пор жизнь Антонины Ивановны оказалась надолго и прочно связанной с судьбами мужа и всей семьи Ульяновых, исключительно тепло относившейся к ней. Мария Александровна была очень ласкова с Тонечкой, как все называли Антонину Ивановну. Они с Дмитрием Ильичем снимали верхний этаж довольно красивой и в то же время простой по архитектуре дачи, стоявшей высоко над самым берегом моря. По курьезному совпадению, над воротами красовалась какая-то старинная табличка с надписью: «Дача Мити», точно она и названа была в честь Дмитрия Ильича. В Крыму вообще нередко можно было встретить дачи, носящие чьё-нибудь имя. — «Дача Мити», — прочел я в первый же день и, обратившись к Дмитрию Ильичу, недоверчиво спросил:— «Это ваша дача, весь дом ваш?» — «Ну конечно, моя, — рассмеялся Дмитрий Ильич,— раз я—Митя и живу здесь, значит, моя! — И, видя, что я готов поверить, тут же пояснил: — Нет, Гора, я шучу, дача не моя. Это хозяин назвал так свою дачу; нам с Тоней, когда мы подыскивали себе квартиру, понравилось тоже, что «Дача Мити», мы и решили поселиться в ней... Хорошо здесь, правда? Море совсем рядом и — «собственная» дача с моим именем, чего лучше!» — «Хорошо! — согласился я. — Я бы на всю жизнь здесь остался». Я довольно скоро привязался к Дмитрию Ильичу, который охотно занимался со мной, находя массу новых развлечений. Для меня всё здесь было так необычно, интересно! И я не отходил ни на шаг от Дмитрия Ильича, везде и всюду совал свой любознательный нос, задавая тысячи вопросов в минуту. В комнате Дмитрия Ильича я наткнулся на незнакомый мне дотоле прибор со стёклышками и зеркальцами: это был микроскоп. Естественно, что я сразу же заинтересовался им, и Дмитрий Ильич раскрыл мне тайну микроскопа, введя меня в мир невидимого. Он показал, какими выглядят под микроскопом обыкновенный человеческий волос, крылышко мухи, капля воды, фруктовый сок, и я не переставал удивляться всем этим чудесам. Сдержанная по характеру Анна Ильинична смотрела сквозь пальцы на нашу шумную дружбу с Дмитрием Ильичем: это позволяло ей меньше возиться со мной и больше уделять внимания матери. Дмитрий Ильич сам был не прочь просто по-юношески пошалить, да он и был ещё совсем молодым – ему было тогда всего сорок! «Горка разувался и бегал босиком по воде и по песку,— сообщала Анна Ильинична 7 мая 1913 года мужу, скитавшемуся где-то по сибирским дебрям. — Он блаженствует и гоняет целые дни... на глазах у меня ведет себя очень мило. Дома не вспоминает, хотя видно, когда заговоришь, что это до некоторой степени ещё больное место... Чувствует большую симпатию к Мите... по приезде Гора заявил, что Митя похож на меня». С наслаждением бегал я по морскому берегу, залезал в воду, ловил беспомощных студенистых медуз, прибиваемых к берегу волной. Выброшенные на песок, они сразу же теряли свои причудливые формы, расплывались полупрозрачной массой. Доверчивые иглы-рыбы позволяли себя брать руками; Анна Ильинична придумала делать из засушенных рыбок вставочки для перьев, которыми можно было прекрасно писать. Как-то раз я подглядел, куда это Дмитрий Ильич ушёл. Пошёл я за ним втихую. Выглянул из-за дерева и увидел: Дмитрий Ильич в рубашке и штанах направился на берег, закатал штанины, и с сигаретой в зубах зашёл на мелководье приводить в порядок какую-то старую лодку. Я увидел, как лихо и с сигаретой в зубах Дмитрий Ильич завязывает морские узлы – он и меня потом научил. Стояли теплые солнечные дни. Не умея плавать, я без устали барахтался в воде, удивляясь при этом, что солёная морская вода, противная на вкус, нисколько не щиплет, попадая в глаза. А вот Дмитрий Ильич подолгу плавал. Он демонстрировал мне своё искусство — лежать неподвижно на поверхности воды с закинутыми за голову руками — и уверял меня, что он способен даже отлично выспаться в таком положении. Накупавшись досыта, он грелся на песке под ласковыми, но коварными лучами горячего южного солнца. Это сделало вскоре Дмитрия Ильича мишенью для шуток: не рассчитав скрытой силы ультрафиолетовых лучей, храбрый спортсмен обжёг плечи и страшно загорел, и даже борода его стала светлее. За столом Дмитрий Ильич был большой шутник и неистощимый рассказчик всяких смешных небылиц и анекдотов, над которыми мы дружно хохотали. В запасе Дмитрия Ильича были и кавказские шутки, и медицинские анекдоты; некоторые и до сих пор сохранились у меня в памяти. Когда Дмитрий Ильич начинал какую-нибудь шутку, Анна Ильинична сразу вопрошала: «Опять, Митя, какой-нибудь кавказский анекдот вроде армянской селедки, которая почему-то зелёного цвета, висит на гвозде и пищит? Тогда заранее говорю — не угадаем!». Потом Анна Ильинична пыталась уговорить брата всё же начать кушать. А Дмитрий Ильич, посмотрев на еду, как-то вздыхал, потягивался и давал всем видом понять, что хотел бы лучше поболтать. Анна Ильинична намекнула ему, что я слишком мал и шуток не понимаю, и поэтому лучше не стоит. Дмитрий Ильич закурил, глянул на меня и спросил: — «А какое сходство между бурным морем и грудным ребёнком? Здесь безо всякой науки, простая догадка». — И сам же подсказывает ответ: — «Оба ревут, а если потрогать, оказывается, что оба мокрые!» Услышав это, я первый заливаюсь хохотом до слёз. Дмитрий Ильич решил таким образом понизить уровень шутки до детского, чтобы насмешить меня – и ему это удалось. Как и все в семье Ульяновых, Дмитрий Ильич любил музыку. Вечерами, когда…

11 мая 2022 в 16:43

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Недавний подарок Анны Ильиничны— трехколесный велосипед, — послуживший для меня, так сказать, «испытанием верности», приехал вместе со мной в Феодосию. Однако ездить по песчано-гравийным дорожкам было очень неудобно, и я почти забыл о нём, увлеченный новизной морских впечатлений и всё время с открытым ртом глядя на Дмитрия Ильича. Но Дмитрий Ильич решил даже мою проблему с велосипедом. Как-то раз я строил домики из песка, а Дмитрий Ильич сидел на большом валуне рядом, свесив ноги и покуривая, пытаясь угадать, что это я там слепил. Тут проезжает паренёк на велосипеде. Дмитрий Ильич спрыгнул с камня и подошёл к нему. Потолковали они несколько минут. Вскоре я познакомился этим гимназистом, собственником настоящего двухколесного велосипеда. Юноша приспособился катать меня, сажая не на раму, как обычно принято, а прямо на руль впереди себя; при этом я опирался ногами на выступы передней вилки. Поза у меня в таком положении была весьма неустойчивая, потому что при поворотах руля обязательно вертелся на ходу и я — то налево, то направо! Кончилось тем, что в один прекрасный день при резком рывке я сорвался со своего насеста и полетел, растянувшись плашмя и ободрав себе ладони и колени об острые ракушки. Дмитрий Ильич каким-то образом меня сразу заболтал и рассмешил, что я и не плакал даже. Впрочем, моя любовь к большому велосипеду от этого не уменьшилась и не мешала мечтать о том счастливом времени, когда у меня появится свой двухколесный самокат. «Один гимназист по соседству катает его на большом велосипеде, — писала Анна Ильинична в одном из писем мужу, — и маленький велосипед уже до некоторой степени в отставке. Митя смеется, что года через два-три большого потребует». Дмитрий Ильич немного ошибся: собственный велосипед появился у меня лишь через восемь лет, подаренный Владимиром Ильичем, который «случайно» узнал о моём желании. Предоставив мне более или менее полную свободу, Анна Ильинична вместе со своей мамой увлекалась собиранием на побережье красивых раковин или полуобточенных морской водой причудливых перламутровых обломков для разных художественных поделок, на которые она была большая искусница. Для этого покупались простые, точенные из дерева вазочки, кувшинчики, шкатулочки, которые превращались в ее ловких руках в изящные вещички. Поверхность вазочек облеплялась снаружи замазкой, в которую вдавливались, влеплялись подобранные своеобразным узором крупные ракушки; бордюр устраивался из одинаковых мелких витых ракушек. Выступившая при этом в промежутках замазка покрывалась при помощи рисовальной кисточки жидкой позолотой, разведенной на яичном белке. После просушки вазочки покрывались быстро сохнущим лаком. Сделанные руками Анны Ильиничны вазочки были долговечны и многие годы украшали наше жильё. В 1962 году мне удалось разыскать одну из них и передать Ленинградскому филиалу Музея Ленина. Однажды по предложению Дмитрия Ильича мы совершили всей семьёй большую прогулку на лошадях в местечко Коктебель, неподалеку от Феодосии. Эта живописная деревушка расположена также на побережье, среди скал, спускающихся к самому морю. Всё побережье усеяно множеством разноцветных камешков, как в Феодосии — раковинами. Собственно, и прогулка-то была затеяна ради того, чтобы набрать камешков, не говоря уже о том, что она доставила большое удовольствие Марии Александровне, которая не в состоянии была много ходить и скучала, оставаясь одна. А тут мы все были около неё. Позднее, покидая гостеприимный Крым, мы изрядно-таки утяжелили наш багаж, увозя с собой в мешочках трофеи морского берега. Несмотря на прекрасные условия отдыха у младшего сына и чудный морской климат в Крыму, Мария Александровна ни на минуту не забывала о томящейся в ссылке дочери и тосковала о ней, с нетерпением дожидаясь отъезда в Вологду. В письмах к Марии Ильиничне, отправляемых каждые два-три дня, она неизменно досадовала на затянувшееся пребывание в Феодосии. «...ты убеждаешь нас пожить здесь дольше и не спешить к тебе, — писала Мария Александровна 21 апреля,— а я, наоборот, рвусь к тебе, родная моя, и если б могла, поехала бы завтра же к тебе... Аня настаивает пожить здесь часть мая... Говорю ей, что поеду одна, пусть она поживет ещё, но она и слышать не хочет, чтобы отпустить меня одну. Как ни красивы здесь море, природа, окрестности, но я нагляделась на все это, и не пугает меня скромная Вологда, напротив, так и поскакала бы туда...» Между тем газеты сообщали, что в это время в северных губерниях и даже южнее Вологды свирепствовали запоздалые снежные метели... Трудно даже представить себе ту силу духа, которая наполняла сердце столько перенесшей в жизни матери, если в 78 лет она готова была «скакать» почти за две тысячи километров через всю Россию с юга на север, лишь бы разделить трудности ссылки вместе с любимой дочерью! Однако Анна Ильинична не торопилась с отправкой матери в северные края. Она стремилась к тому, чтобы старушка мать поосновательнее подкрепила свое ослабленное годами и переживаниями здоровье. Поводом для задержки явился как раз отъезд Дмитрия Ильича. «...Мне хотелось бы ехать к тебе до 20-го, но Митя собирается в Симферополь на съезд врачей и вернется, как предполагает, не раньше 20—21, просит отложить отъезд, очень жаль, всё препятствия», — сообщала Мария Александровна дочери в письме от 9 мая 1913 года. Я радовался предстоящей поездке, так как соскучился по Марии Ильиничне. Однако Дмитрий Ильич на съезде врачей задерживался дольше, чем он сам предполагал. «Мы ждем не только погоды у моря, – писала Анна Ильинична 26 мая мужу в Вятку, — но и Мити, который застрял в Симферополе в Саках. Выедем, вероятно, в начале будущей недели... Горкино письмо прилагаю. С трудом усадишь его за письмо. Порой это полезно, ибо шалит через край иногда, а Митя потакает его шалостям…». Наконец возвратился Дмитрий Ильич, и мы, не без сожаления расставшись с милыми, гостеприимными хозяевами, тронулись в путь, далеко на север... Подробности этого нового путешествия через всю страну, с юга на север, продолжавшегося несколько дней, почти совершенно улетучились из моей памяти. Да это и понятно: Анна Ильинична попросту не отпускала…

11 мая 2022 в 16:52

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Соскучившись вдали от родных, оторванная от них в течение шести месяцев, Мария Ильинична встретила мать и старшую сестру крепкими объятиями и сотнями поцелуев. Как всегда в подобных случаях, посыпались с обеих сторон отрывистые вопросы и торопливо-сбивчивые ответы. А я за всем этим внимательно наблюдал. Разместившись на двух извозчиках, окруженные и обложенные чемоданами, картонками, сумками, саквояжами, покатили мы по незнакомым улицам с деревянными тротуарами по сторонам. Установить приблизительную дату нашего прибытия в Вологду помогло мое письмо к родителям. Это феодосийская открытка, имеющая вологодский штамп 31 мая 1913 года. Я писал родителям: «Здравствуйте, папа и мама! Как вы живёте? Я приехал в Вологду и живу тут. Напишите мне письмо. Адрес— Екатерининско-Дворянская, д. Знаменского № 40. Я здоров. До свидания. Целую вас. Гора». Разумеется, открытка была написана по инициативе Анны Ильиничны, потому что я как-то к этому почему-то желания не проявлял. Мария Ильинична жила в центральной части города, на верхнем этаже двухэтажного флигеля, стоящего в глубине двора. Группа политических ссыльных, в том числе социал-демократов (большевиков), среди которых оказалось несколько саратовцев, сидевших в тюрьме и сосланных одновременно с Марией Ильиничной, была многочисленной. Они поддерживали между собой тесные товарищеские отношения, постоянно общались друг с другом. Похоже, что в квартирке Марии Ильиничны образовалось нечто вроде «центра» колонии вологодских ссыльных. Чуть ли не ежедневно по вечерам собиралось у неё человек 5—6, преимущественно мужчин, и они часами вели оживлённые беседы и дискуссии, содержание которых тогда не интересовало меня. Из гостей, посещавших Марию Ильиничну, я запомнил лишь тех немногих, с которыми мне пришлось так или иначе встречаться в последующие годы — в Петрограде или Москве. Среди них были Вацлав Вацлавович Воровский, худощавый, в пенсне, с беспорядочной шевелюрой и бородкой; Исидор Евстигнеевич Любимов, живший в Вологде вместе с женой и сынишкой Игорем; Петр Антонович Залуцкий, красивый шатен (Мария Ильинична звала его чаще Петрушей); Владимир Павлович Милютин. Разве мог я представить тогда, что всего через несколько лет один из них станет известным в мире дипломатом, другой — крупным партийным работником, а двое — советскими министрами — народными комиссарами! Помимо политических бесед и дискуссий нередко устраивались и импровизированные вечера самодеятельности. Мария Ильинична, как хорошая музыкантша, выступала с фортепьянными произведениями Шопена, Шуберта или аккомпанировала Милютину, приходившему к нам со своей скрипкой. Уступая дружной просьбе гостей, садилась порой за пианино и Мария Александровна (пианино уже было перевезено из Саратова). Бывало, что и я, под руководством Марии Ильиничны, развлекал гостей пением детских и несложных народных песенок из «Гуселек». Любили петь и хором, под музыку или даже без неё. Пели негромко, но с большим чувством и воодушевлением любимые студенческие, революционные, ссыльнокаторжные песни: «Сбейте оковы», «Слушай», «Не слышно шума городского», «Вихри враждебные», исполняя их то в печально-протяжном, то в возбужденно-приподнятом тоне. Невольно загорались их глаза и озарялись внутренним светом их лица, когда, как клятва, звучали слова «Варшавянки»: «Но мы подымем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело. Знамя великой борьбы всех народов За лучший мир, за святую свободу...» Так же, как и Мария Ильинична, большинство ссыльных жили в Вологде под неусыпным полицейским надзором. Само собой разумеется, что пение революционных песен, запрещённых царским законом, хотя бы и вполголоса, было дерзким вызовом. Без сомнения, полиция была хорошо осведомлена о постоянных «сборищах» на квартире ссыльной Марии Ульяновой. Когда мы приехали в Вологду, Мария Ильинична уступила нам, как гостям, свою спальню, сама переселившись на диван в гостиной. Однажды я был разбужен посреди ночи необычно громким топотом, незнакомыми грубыми голосами и светом близко поднесенной свечи (электричества тогда в Вологде ещё и в помине не было). Открыв глаза, я увидел наклонившуюся надо мной усатую физиономию в полицейской форме. Я не успел ни испугаться, ни осознать вполне, во сне это я вижу или наяву, как физиономия отодвинулась и исчезла, а вместо нее возникла фигура Анны Ильиничны, одетой наспех. Успокоительно что-то шепча, она взяла меня на руки и перенесла на свою постель. В какой-то короткий миг я успел запечатлеть две-три фигуры в полицейских шинелях и снова погрузился в безмятежный сон от голоса Анны Ильиничны. Так произошло первое знакомство со скрытой до этого для меня стороной жизни семьи Ульяновых. Первое, но далеко не последнее... Впоследствии я настолько привык к подобным визитам, что они перестали меня удивлять. Естественно, что я пытался на первых порах получить объяснение странным ночным происшествиям. Анна Ильинична приучала меня не прислушиваться к разговорам старших и не совать свой нос куда не следует; в данном случае в ответ на мои расспросы она реагировала коротко: «Молчи и не расспрашивай». Сказано это было в достаточно категоричной форме. Я понял раз и навсегда, что своим любопытством вторгаюсь в область чего-то запретного. Но мои уши и глаза были открыты, так что всё, что мне приходилось слышать и наблюдать, подсознательно входило в моё существо; я смутно осознавал неизбежность, закономерность таких явлений, как вторжение полиции и обыски у нас по ночам, а позднее — арест и тюрьма при непременном участии той же полиции. Именно — осознавал, потому что, внешне спокойно воспринимая эти явления, я в то же время начинал ощущать глухую враждебность к этим вторжениям в нашу жизнь, в наш семейный мир, и стал враждебно относиться к этим наглецам в мундирах. Независимо ни от чего, я безгранично верил в абсолютную правоту, честность моей приёмной матери, противостоящей некоей враждебной силе, облаченной в полицейские мундиры».

11 мая 2022 в 17:01

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«…Ночные обыски не могли не отразиться на мне: резко повысилась нервозность, сон стал беспокойным, а сновидения — жуткими и повторялись нередко по два-три раза, запомнившись на всю жизнь. По ночам я часто вскрикивал и просыпался, будя встревоженную Анну Ильиничну. Случались иногда довольно комичные приключения. Однажды во время утреннего чая Анна Ильинична рассказала, что я метнувшей ночью вдруг закричал во сне не своим голосом: «Держи, держи его!» — и сам, метнувшись, полетел с высокого сундука, на котором спал. Одновременно из гостиной послышался крик Марии Ильиничны, которой, должно быть, тоже что-то привиделось. Анна Ильинична говорила, едва удерживаясь от смеха: — «Я вскакиваю от Горкиного крика и тут же слышу в темноте грохот, и догадываюсь: это он, значит, с сундука полетел. И молчит, не шевелится; что такое, думаю? Зажигаю свечку и — к нему. А он — подумать только — спит на полу мёртвым сном, и хоть бы что! А там Манечка что-то кричит со своего дивана. Я прямо перепугалась. Ну и ночка! — «Я тоже проснулась, — добавляет Мария Александровна,— слышу сначала грохот, потом крик Маруси. Я так и подумала, что опять полиция в дверь ломится или ещё что-нибудь стряслось!» Все мы, и в первую очередь главные виновники ночного переполоха, весело хохочем, потешаясь друг над другом. Мария Ильинична тоже, оказывается, не проснулась. Но особенно насмешил всех мой полёт с сундука. Анна Ильинична долго не могла успокоиться и все повторяла: — «Нет, главное, кричит: «Держи его!»—а сам грох с сундука и спит себе, будто его не касается!» Мария Ильинична тоже никак не могла уняться: хохочет, качаясь на стуле взад и вперед, того и гляди — свалится, что-то пытается выговорить, но никак не может и опять закатывается до слёз. За эту жизнерадостность и весёлый характер я полюбил Марию Ильиничну ещё в Саратове. Мария Ильинична любила побаловать меня, несмотря на благодушную воркотню старшей сестры, охотно занималась со мной, играла по моей просьбе на пианино, совала мне в рот лакомства, чем до известной степени «подрывала» влияние на меня Анны Ильиничны, которая шутя жаловалась в письме мужу: «Горка теперь всё целуется с Маней и заявил нынче, что меня любит меньше, чем её. Это по поводу твоего письма, где ты поручаешь ему поцеловать меня... Я, положим, тысячные поцелуи сама не поощряю, а Маня всё чмокает его...» Прошло не более двух месяцев, как я покинул родной Саратов, родителей. Естественно, что в такой короткий срок Анна Ильинична не успела воспитать ещё во мне дисциплину, подчинить полностью себе. Говоря по правде, я оказался-таки нелёгким испытанием для своей приёмной матери – бесцеремонное лазание по шкафам Владимира Ильича было ещё впереди, ибо я и до этого я изрядно буйствовал по примеру своих диких игрищ в родном саратовском подвале. Анна Ильинична в это время заметно нервничала. Свидания с мужем были редкими. А Вологда являлась неподходящим местом для активной деятельности, как партийной, так и литературной. В общем, Анне Ильиничне не по душе пришлась серая и довольно неприглядная Вологда, и она всей душой рвалась в Петербург. Мария Александровна, наоборот, обрела душевный покой, как только добралась до Вологды, с удовлетворением отзывалась о Вологде и о своём житье-бытье в письме к Марку Тимофеевичу от 17 июня 1913 года. «Вологда понравилась мне больше, чем я того ожидала. Здесь масса зелени, что мне очень нравится, и пыли не так много, как бывало в Саратове и Феодосии. Недалеко от нас поле, луга с полевыми цветами, а дальше рожь, где мы собираем васильки. Гора чувствует себя очень хорошо там, порхает, как бабочка, и возвращается домой с огромными букетами». Через Вологду протекает река — тоже Вологда, приток Сухоны. Она судоходна, так что в полую воду в город прибывали и большие пассажирские пароходы. В тёплые летние дни мы всей семьей ходили в купальню, в том числе и Мария Александровна. Родившись на берегу Волги, я не знал других рек и поэтому путал по созвучию названий Вологду с Волгой, полагая с детской наивностью, что все реки должны называться обязательно Волгами. Ну как же, рассуждал я, в Саратове была Волга, возле Ярославля мы по мосту переезжали опять же через Волгу, родной для семьи Ульяновых Симбирск тоже на Волге, значит, и здесь — Волга, раз по ней пароходы ходят, только по-здешнему неправильно выговаривают «Вологда» вместо «Волга». В Вологде в это время стояли изумительные северные белые ночи. Они нарушали установленный для меня режим сна и бодрствования. Как ни объясняла мне Анна Ильинична астрономические законы смены времён года, я стоял на одном— спать полагается в темноте, так почему же меня отправляют в постель и заставляют спать засветло, то есть днём? С тем, что бывают «белые ночи», я не хотел считаться. До гимназии мне было ещё рано (до революции в гимназии дети поступали в 9 лет), и Анна Ильинична видела, что постоянное пребывание в обществе взрослых не могло принести мне большой пользы. Поэтому она устроила меня временно на детскую площадку неподалёку, где я, маленькая Ниночка Воровская и Игорь Любимов проводили время среди детей. Подружившись с ними, я в равной мере охотно играл в куклы с Ниной и катался на велосипеде с Игорем, у которого был так же свой трехколесный велосипед, как и у меня. В середине лета 1913 года вологодскую однообразную провинциальную жизнь всколыхнуло интересное событие. На улицах и площадях города появились афиши, оповещавшие горожан о том, что такого-то числа на местном ипподроме состоится захватывающее публичное зрелище — полёт в воздухе знаменитого авиатора на аэроплане. В то далекое время, когда автомобили в России едва только появлялись, а в Вологде, кстати, ни одного ещё не было, воздушные летательные аппараты, или аэропланы, как их принято было называть, были и подавно новинкой. Поэтому в назначенный день и час на ипподроме собрались сотни жителей, жаждущих посмотреть невиданное зрелище. Большее число зрителей, правда, осталось за высоким забором, окружавшим обширное поле, так как билеты для входа на ипподром были многим не по карману. Пришли на полеты и мы. Посредине травяного поля ипподрома стояла странная машина на колесах…

11 мая 2022 в 17:16

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«А несколько дней спустя после этого происшествия произошло нечто подобное со мной. До революции дети обычно гуляли везде и всюду. И это считалось тогда во всей России нормальным явлением – даже господские дети рылись везде и всюду, чтобы разузнать, что и как устроено. Это в наше время у детей есть комсомол, а в царское время дети развлекали себя как могли. Неподалёку от дома, где мы жили, прямо на улице расположился торговый склад сельскохозяйственных машин —жнейки, веялки и прочее. Напротив, на углу, помещалась частная типография Виленчика. Мы дружили с сынишкой типографа Яшей Виленчиком и с присущим мальчикам любопытством занимались исследованием устройства стоявших без всякого надзора машин, то есть лазили по ним, щупали и крутили все, что можно было крутить. Знакомство с конструкцией веялки, основанной как раз на вращении, оказалось для меня роковым. Мы с Яшей с бесспорностью установили, что при помощи рукоятки вращается шестерня, которая, цепляя своими зубьями передаточную шестерню, приводит в движение лопасти вентилятора, скрытого в жерле веялки. При этом получался приятный и сильный ветер. Это нам и понравилось. И вот один из нас крутил изо всех сил рукоятку, а другой, подставив разгоряченное лицо, наслаждался прохладным ветерком, вырывавшимся из жерла веялки. Затем мы менялись местами. Сменив Яшу, я не сумел поймать рукоятку, продолжавшую крутиться вхолостую, и моя рука попала на зубья шестерен. Мгновение, громкий вскрик — и мизинец правой руки был сломан. Молча, стиснув зубы, я побрёл домой, держа перед собой окровавленную руку. Анна Ильинична ещё в Крыму внушила мне, что надо всё переносить и держать себя «как мужчина», а до этого в Саратове я был порядочным плаксой. Впрочем, мужества на этот раз у меня хватило только до порога дома — в квартиру я вошёл уже с громким хныканьем. Анна Ильинична была в спальне. Она бросилась ко мне, стала промывать и перевязывать руку. Немедленно отвезла меня на извозчике в больницу, где извлекли несколько осколков кости. Долго ходил я с забинтованной, на перевязи рукой, привлекая внимание и вызывая сочувствие своих сверстников. Так печально закончилось для меня «освоение» сельскохозяйственной техники. Мне припомнилась такая же ситуация в Саратове, когда сын нашего господина (который позволял жить в своём подвале), сломал себе руку, прыгая между домиками. Как говорится, несчастный случай может произойти с любым – в не зависимости от уровня внимания родителей и их благосостояния. Шли дни. Мария Ильинична принадлежала к числу тех революционеров, которые ни при каких условиях и трудностях не прекращали подпольной работы, хотя в её положении это было рискованным делом. Мария Ильинична не только объединила вокруг себя товарищей по ссылке, но и фактически руководила группой вологодских большевиков, поддерживая связи с центром и переписываясь с находящимся за границей каким-то неведомым мне тогда В.И. Лениным. «Очень уж трудно в нашем (и твоем и моем особенно) положении вести переписку, а как хочется», — писал из-за границы в Вологду Владимир Ильич в апреле 1914 года. Нужны были и средства к существованию. Мария Ильинична не могла себе позволить наглость жить на иждивении матери, хотя Мария Александровна настойчиво предлагала дочери часть своей вдовьей пенсии (Мария Александровна получала большую пенсию как вдова потомственного дворянина и чиновника Министерства Просвещения Ильи Ульянова). Какую-либо постоянную работу не так легко было подыскать. Испросив «милостивое соизволение» вологодского губернатора, ссыльная Мария Ильинична Ульянова получила право на частные уроки французского языка, что давало ей некоторое подспорье. Жить приходилось весьма скромно; впрочем, это всегда было присуще каждому члену семьи Ульяновых даже при наличии денег. Живя в Вологде, Мария Ильинична аккуратно получала из Петербурга большевистскую газету «Правда», а также шведскую газету «Политикен» и немецкую «Нейе цейт». Кроме того, ради меня выписывали какой-то журнал для семейного чтения с приложением «Для наших детей». Большевистская печать подвергалась непрерывному преследованию царским правительством. За свои смелые обличительные статьи «Правда» то и дело запрещалась, подвергалась штрафам, выпущенные из типографии газеты конфисковывались и уничтожались. Тем не менее революционное слово не умолкало: только что объявленная закрытой, «Правда» на другой же день выходила в свет под каким-нибудь новым названием: «Рабочая правда», «Северная правда», «Правда труда», «За правду» и другими. При этом слово «Правда» неизменно печаталось в заголовке крупным шрифтом, а второе слово — мелким, так что создавалось впечатление, будто название газеты не менялось. По утрам я бежал навстречу почтальону, чтобы первым посмотреть, под каким названием сегодня пришла «Правда». Мария Ильинична, разворачивая родную газету, вышедшую под новым названием, торжествующе заявляла: — А «Правда» всё равно остается «Правдой»! Из-за границы время от времени приходили письма и открытки от Владимира Ильича и Надежды Константиновны. Жили они в то время в Галиции, прикарпатской горной местности, в местечке Поронине, куда перебрались из Кракова в связи с болезнью Надежды Константиновны. «Место здесь чудесное, — писал Владимир Ильич в одном из писем в мае 1913 года. — Воздух превосходный,— высота около 700 метров... Надеюсь всё же, что при спокойствии и горном воздухе Надя поправится. Жизнь мы здесь повели деревенскую— рано вставать и чуть не с петухами ложиться...» Письма Надежды Константиновны были, как всегда, наполнены присущим ей юмором и при чтении вызывали улыбки родных забавными словечками и оборотами. «Следуя совету доктора, ем за троих... Ходит тут дивчина, стряпатъ не может, но всю чёрную работу делает... Сегодня утром гуляли с Володей часа два, а теперь он один ушел куда-то в неопределённую часть пространства. Тут очень красиво. Хорошо также, что нельзя очень гонять на велосипеде, а то Володя уж очень злоупотреблял этим спортом и плохо отдыхал, а лучше больше гулять». Я в то время заразился страстью коллекционировать почтовые марки и с увлечением сдирал с конвертов или даже безжалостно вырезал…

11 мая 2022 в 17:43

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Марк Тимофеевич, по-прежнему отдалённый от нас многими сотнями вёрст, продолжал инспекционные разъезды по сибирским и уральским железным дорогам, часто присылая нам вести о себе. Не находя другого способа соединиться с нами, он серьёзно строил планы нашего переселения в Омск или Уфу. Но Анна Ильинична с недоверием относилась к подобным планам, уверенная в том, что характер службы всё равно не позволит мужу сидеть на одном месте и мы по-прежнему будем находиться врозь, да и мотать туда-сюда меня Анна Ильинична не видела смысла. Анна Ильинична стремилась скорее снова включиться в активную работу, и предложения мужа её не особенно устраивали. Вначале она почти уступила его уговорам и договорилась о встрече в Уфе, но через месяц отказалась от этой мысли: «...спешу известить тебя, что не поеду я в Уфу... Одна причина: усиленно зовут в Питер, не мешкая, и мне хочется туда». 28 июля Анна Ильинична предложила Марку Тимофеевичу свой план: «Оставь-ка Дальний Восток до зимы или до весны, а то измотаешься к осени. Приезжай в этот район. В Пермь я выеду, пожалуй, по железной дороге. Раз уж отложила выезд в Питер, могла бы приехать на пару дней. Повидаться-то очень не мешало бы». И вскоре же состоялась наша поездка в Пермь, где мы наконец встретились с Марком Тимофеевичем после почти полугодовой разлуки. Устроились в номере гостиницы, у самого берега р.Камы. Довольный долгожданной встречей с нами, Марк Тимофеевич на радостях задаривал меня игрушками и лакомствами. Не знаю, что мне взбрело в голову, но случилось так, что однажды Анна Ильинична застала меня в номере с завернутой в платок коробкой из-под шоколада «Гала-Петер», которую я укачивал на руках, словно это была кукла, и что-то мурлыкал при этом себе под нос. — «Ба, Горушка, что это? Может, тебе куклу купить?» — удивлённо спросила она меня, не удержавшись от улыбки. — «Купите!» — невозмутимо ответил я, не замечая иронии в её вопросе. За обедом Анна Ильинична рассказала об этом мужу. Он сначала от души посмеялся, а потом решил: «ну и что же, пусть забавляется, коли нравится». И в тот же день купил мне куклу. Это сказался прелестный улыбающийся гуттаперчевый голыш с пухлыми ручками и ножками, прикрепленными к туловищу скрытыми внутри резинками. В честь «новорожденного» мы все трое отправились на Каму, в купальню, где и совершили шутливый обряд крещения голыша, которого я объявил мальчиком и дал ему имя — Валька. Вернувшись в гостиницу, посадили Вальку на столик и принялись пить чай. Через некоторое время Анна Ильинична обнаружила под «новорожденным» расплывшееся мокрое пятно. Объяснялось это тем, что во время купания вода проникла через отверстия внутрь куклы. Мы дружно хохотали все трое, когда Анна Ильинична серьёзным тоном провозгласила, что наш общий крестник ведет себя вполне исправно, как и полагается младенцу. Марк Тимофеевич предложил нам прокатиться на пароходе по Каме вместе с ним (ему нужно было по службе), и мы совершили приятную прогулку вверх по реке до Усолья и вниз до города Осы, после чего возвратились в Пермь. Марку Тимофеевичу был разрешён небольшой отпуск, который он использовал, чтобы проводить нас в Вологду и побыть некоторое время вместе. Близилась осень... Марк Тимофеевич, распрощавшись с нами, снова отправился в свои бесконечные рабочие разъезды по Сибири. Анна Ильинична принялась готовиться к отъезду со мной в Петербург, где её ждала работа в редакции «Правды», партийные дела. Снова — вокзал, прощальные поцелуи, напутствия и пожелания остающихся в Вологде родных. Удары гулкого станционного колокола, свисток обер-кондуктора, паровозный гудок, возвещающий отправление, и вот мы в вагоне поезда, уносящего нас в неведомый мне ранее Питер, столицу тогдашней России... Ещё из окна вагона с любопытством всматривался я в серые громады домов в пять-семь этажей. Мне не приходилось раньше видеть такие здания. Поезд долго вилял, пробиваясь сквозь паутину скрещивавшихся и разветвлявшихся путей, то отбивая звонкую чечётку в тесном коридоре из застывших товарных вагонов, то выныривая снова на простор, обмахиваясь клубами пара. Наконец он осторожно подкрался к перрону вокзала и замер, лязгнув всеми буферами. — «Вот мы и в Петербурге, Гора», — немного торжественно обратилась ко мне Анна Ильинична. Но я не видел ещё никакого Петербурга: все загораживали мрачные стены вокзала. — «Ну конечно, — согласилась она, — это пока ещё Николаевский вокзал, а вот сейчас мы выйдем из него на площадь и будем уже в городе, увидишь Невский проспект. Носильщик, вынесите наш багаж к трамваю,— подозвала она человека в белом фартуке с медной бляхой на нагруднике. Когда мы вышли из здания вокзала, перед нами открылась широкая площадь с памятником Александру Третьему. Царь сидел на огромном коне-битюге, стоящем задом к вокзалу. Перед ним, возле черно-белой полосатой будки, размеренно прохаживался рослый бородатый солдат-часовой в высокой мохнатой медвежьей шапке. Неуклюжим мне тогда казался и постамент памятника — «огромный гранитный кирпич, и громада коня, растопырившего свои чугунные ноги, и грузная туша всадника в круглой полицейской шапке», подумал я. Наверное, это мои привычки ещё с Саратова сказались. Впоследствии мне от прохожих пришлось слышать едкую эпиграмму, сочинённую про этот памятник: «Стоит комод, на комоде — бегемот, а на бегемоте — идиот». В семье Ульяновых про памятник ничего не говорили, а вот на улицах я слышал такое частенько. Не успели мы перейти через площадь, как справа из-под закопченной арки дома вынырнул, отчаянно звоня колоколом, странный поезд: невиданной, какой-то кубической формы паровозик с куцей трубой тащил за собой несколько маленьких вагончиков, наполненных людьми, причём пассажиры сидели не только внутри, но и наверху, на открытых скамьях на крыше вагончиков. Некоторые из них спускались по витой лесенке вниз на площадку, готовясь сойти. Я так был удивлен при виде этого оригинального транспорта, катящего прямо по городской улице, что даже остановился. — «Смотрите, что это? Поезд из двора выехал и прямо по улице идёт!» Анна Ильинична засмеялась и потянула меня за руку: — Горушка, ты уж не останавливайся, не то носильщика…

11 мая 2022 в 18:06

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
— «Это мы тут и будем жить?» — обернулся я с вопросом, когда мы остались одни. — «Ну нет! — засмеялась Анна Ильинична. — Это не по карману. Мы только здесь побудем денёк с дороги, пока я где-нибудь комнатку найму, и переедем туда с тобой». Начиная со второго дня пребывания в столице, Анне Ильиничне приходилось вместе со мной вести поистине скитальческий образ жизни, и я проник во взрослые дела, в мир «за пределами саратовского подвала», и учился жизни. После того как моя приёмная мать впервые наняла маленькую захудалую комнатку на Гончарной улице, близ вокзала, мы переменили уйму комнат, в изобилии сдававшихся внаём частными хозяевами в районе так называемых Песков. В этом районе чуть ли не все улицы назывались Рождественскими, отличаясь друг от друга порядковым номером — первая, вторая и т. д., и все они соединялись между собой длинным Суворовским проспектом. Почти на каждой мы успели пожить понемногу. И происходило это вовсе не потому, что Анна Ильинична не уживалась с хозяевами в силу какой-то черты характера или что я их беспокоил. Вовсе не в этом была причина, вынуждавшая нас то и дело менять место жительства, не успев как следует привыкнуть к нему... Дело было в конспирации. Анна Ильинична немедленно с жаром окунулась в привычную для неё подпольную работу. Она быстро установила связь со многими партийными товарищами, вела обширную переписку, о содержании и значении которой я тогда, конечно, не имел никакого понятия. Ей необходимо было видеться с теми или другими людьми, но, находясь сама под надзором полиции, Анна Ильинична избегала устраивать встречи у себя на квартире. Мне посчастливилось быть свидетелем многих встреч Анны Ильиничны с её товарищами и соратниками по партийной работе, с которыми она была связана долгие годы. Первой я узнал Прасковью Францевну Куделли (с русским именем, немецким отчеством и итальянской фамилией), жившую тогда где-то на Старо-Невском проспекте. Это была уже пожилая, крупного телосложения женщина с суровыми чертами лица и грубоватым голосом, носившая старомодное пенсне с дужкой на переносице. Она отличалась острым умом и резкой прямотой в суждениях, и от неё я наслушался всяких научных слов. Хорошо запомнилась мне Клавдия Ивановна Николаева2 с ее обликом простой русской женщины-работницы; тогда еще молодая, худощавая, с гладкой прической над высоким умным лбом. У нее был маленький сынишка Юра, родившийся в ссылке. Клавдия Ивановна приносила его с собой, и мы с ним развлекались чем-нибудь вдвоем, сидя в уголке, стараясь не мешать своим присутствием. На встречах и совещаниях присутствовала всегда и Конкордия Николаевна Самойлова, приходившая нередко в сопровождении мужа Аркадия Александровича. Над ним дружески подшучивали, рассказывая, что он настолько беспомощен в домашних делах, что если попросить его поставить самовар, то он способен вместо угля наполнить трубу водой и при этом удивляться, отчего вдруг самовар протекает. Особенно тесной и многолетней дружбой Анна Ильинична была связана с Ольминским — большевиком-правдистом. Когда я увидел Михаила Степановича в первый раз, он мне показался глубоким стариком. У него была буйная седая шевелюра, закрывающие рот усы (он много и часто курил) и седая борода. Обращали на себя внимание его серо-голубые глаза, умные, ласковые и слегка улыбающиеся. Говорил Михаил Степанович тихим, глуховатым голосом, всегда спокойно и размеренно. Все эти люди были крайне образованы и умны, и я наслушался таких грамотных речей, что навсегда запомнил. Когда мы вернулись домой после первого свидания с Михаилом Степановичем у него на квартире, я задал Анне Ильиничне курьёзный вопрос: — «Это Карл Маркс?» — «Где Карл Маркс?» — не поняла Анна Ильинична. — «Ну, тот дедушка, у которого мы были сегодня, это —Карл Маркс?» Анна Ильинична весело расхохоталась, а потом разъяснила: — «Да нет же, Горушка, Карл Маркс давно умер. А это был Михаил Степанович, мой старинный хороший друг и знакомый. Ты помнишь в Саратове Нину и Лелю Лежава, к которым я тебя в гости водила? Леля — с длинными косами, а Нина — такая хохотушка. Маму их, Людмилу Степановну, не забыл? Ну вот, так Михаил Степанович её родной брат и дядя твоих подружек. Так неужели ты его нашел похожим на Карла Маркса?» — «Здорово похож!» — решительно подтвердил я. — «Обязательно расскажу ему, это забавно будет»,— пообещала, смеясь, Анна Ильинична. У Анны Ильиничны имелся портрет Маркса, который я видел много раз, но я не знал о нём ничего, кроме имени и фамилии, и помню, что мне очень нравилась его величавая голова. Особенного сходства с Марксом у Ольминского, на самом деле, конечно, не было, но по первому впечатлению они почему-то показались похожими. Вскоре у меня появился первый друг, вернее — подруга, чему я был чрезвычайно рад, потому что общество взрослых было не слишком занимательным для семилетнего мальчугана. Анна Ильинична однажды повела меня в гости к какому-то человеку. Я с нетерпением ждал, кто же это. Неподалёку от нас, на Херсонской улице, жила семья некоего Бонч-Бруевича, с которым Анна Ильинична и Владимир Ильич были знакомы ещё с девяностых годов 19 века. С именем Веры Михайловны, супруги Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, у меня связаны самые тёплые воспоминания. Вот с этой семьёй, как оказалось, и хотела меня познакомить Анна Ильинична. Оказалось, что сырой петербургский климат вредно влиял на меня: я систематически болел ангиной, всегда сопровождавшейся высокой температурой и нередко даже бредом. Видя, как я мучаюсь по ночам, Анна Ильинична одевалась и бежала за доктором, но тот нередко отказывался идти среди ночи к больному. И только Вера Михайловна Бонч-Бруевич, врач по профессии, невзирая на поздний час, приходила ко мне. Я так привык к ней, что даже от одного её присутствия мне становилось легче. Я подружился с дочерью Бонч-Бруевичей Лёлей и охотно проводил с ней время. Возвращаясь однажды от Бонч-Бруевичей, я простудился, и снова Вере Михайловне пришлось лечить меня. Несколько позднее возобновились встречи с семействами В. В. Воровского и И. Е. Любимова, отбывших свою вологодскую ссылку, а также А. П. Скляренко и Е. В. Барамзина — товарища Ленина по…

12 мая 2022 в 13:10

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
Так вот. «Устроить меня в школу оказалось вовсе не таким уж простым делом. Мне было всего семь лет, да и ростам я был невелик, однако в младший приготовительный класс мне было бесполезно идти по своей грамотности, в старший же меня не принимали по возрасту. Кто-то порекомендовал Анне Ильиничне обратиться за содействием к некоей вдове сенатора, имевшей влияние в известных кругах. Взяв меня с собой, Анна Ильинична отправилась к этой даме. Прибыв по указанному адресу, мы вошли в квартиру, где нас приняла благообразная седая старуха довольно чопорного вида. Выслушав рассказ обо мне и ознакомившись с моими способностями, она согласилась помочь и вручила Анне Ильиничне рекомендательное письмо, оказавшее нужное воздействие. Я был принят во второй класс Фребелевского начального училища, находившегося неподалёку, в районе Песков, где мы проживали. Наступил первый школьный день. По пути в школу Анна Ильинична долго наставляла меня, как я себя должен держать и как вести; я слушал её рассеянно, потому что мысли мои были всецело поглощены предстоящим торжественным событием. Приведя в школу, Анна Ильинична препоручила меня классной наставнице и, поцеловав на прощание, ушла, чтобы не смущать своим присутствием. Вокруг меня стоял весёлый шумный гомон множества детских голосов. Я стоял один посреди небольшого зала, смущённый и растерянный. Раздался звонок. Шум на мгновение усилился, и дети бросились врассыпную, сталкиваясь друг с другом, в знакомые классы, занимая свои места за партами. Подхваченный общим порывом, я тоже вбежал в класс и остановился, не зная, где же моё место. Окончательно смутившись и не отдавая себе отчёта в происходящем, я уселся на первый попавшийся стул. Вошедшая классная наставница улыбнулась: ей было хорошо понятно состояние новичка... Ласково погладив по голове, она подвела меня к первой парте и усадила рядом с бледной миловидной девочкой по имени Таня. Только тогда я успокоился и даже осмелел: теперь я имел своё место в классе, и благодаря Анне Ильиничне стал равноправным членом школьной семьи, хоть и не подходил по возрасту. К сожалению, даже и второй класс, куда я был принят, давал мне очень мало: от Анны Ильиничны я давно уже знал всё то, что слышал на уроках, всё было для меня слишком лёгким. Тем не менее я очень полюбил школьную обстановку и охотно бежал утром в школу. Анна Ильинична была несколько разочарована тем, что я так мало получаю в школе, и в то же время тревожилась моим болезненным состоянием. В письме к мужу она сообщала: «Горке-то и вообще хорошо, пожалуй, посидеть дома. Не ладится у него в школе, и не дает она ему точно ничего... Дня два был лучше, а в пятницу опять куролесил. Я думаю, что главная причина в том, что нет интересующего его выхода энергии... Одним словом, очевидно, что не в платной школе не получишь, чего хочешь. ...Не переутомляются ли у него нервы? Говорит, что иногда болит голова на уроках. Совсем бы оставила его до рождества дома, да скучать будет и рваться в школу». Анна Ильинична была совершенно права, но менять школу было уже поздно, и пришлось это дело отложить до осени.. К лету 1914 года наш путешественник, Марк Тимофеевич, получил отпуск и приехал за нами в Петербург. На семейном совете было решено провести летний отдых недалеко от Вологды, что особенно устраивало Марию Ильиничну с матерью: покидать место ссылки до окончания срока она не имела права. Со свойственной ему энергией и решительностью Марк Тимофеевич организовал выезд всей семьей «на дачу». Поблизости от Вологды, в районе железнодорожного разъезда Молочная, в деревне Раскопино сняли на некоторый срок крестьянскую избу. Раскопино — типичная деревня русского Севера, с её массивными бревенчатыми, почерневшими от времени избами, построенными в два этажа: верхний предназначался для жилья, а низ отводился для хозяйственных нужд. Нам охотно уступили внаём одну из таких просторных изб, где мы прекрасно расположились, нисколько не стесняя друг друга, а наш стол обогатился свежим молоком, ароматным ярко-желтым вологодским маслом и душистым ржаным крестьянским хлебом. Целые дни мы наслаждались прогулками по окрестностям деревни, по полям и лесам, возвращаясь с нагруженными брусникой берестовыми туесками и огромными букетами полевых цветов. Даже Мария Александровна и та позволяла себе сравнительно далёкие прогулки почти на целый день в нашей компании. Оберегая её здоровье и силы, мы организовывали где-нибудь привал на опушке леса, где она вволю отдыхала, в то время как мы неподалёку собирали ягоды. По вечерам под стенами нашей избы неторопливо рассаживались пришедшие «на посиделки» девушки-кружевницы, каждая со своими пяльцами — мягкими круглыми валиками на козлах, утыканными множеством булавок с разноцветными стеклянными головками. Они плели свои изумительные по красоте рисунка прославленные вологодские кружева, быстро и ловко перебрасывая и переплетая коклюшки — нечто вроде небольших веретен с намотанными на них суровыми льняными нитками. До глубокой темноты звучали красивые тягучие северные песни под окнами нашей дачи. Северное наречие отличалось заметно от привычного российского не только своим напевным говором: в нём часто попадались совершенно незнакомые слова, а в ряде слов буква «я» почему-то подменялась буквой «е». Например, слово «гулять» выговаривалось по-местному— «гулеть», а распространенное «возлюбленный» здесь мягко и нежно звучало: «дроля». Наша деревенская жизнь было грубо и внезапно нарушена посещением вологодской жандармерии, нагрянувшей в ночь на 26 июня с обыском; Мария Ильинична была подвергнута даже кратковременному аресту по необъяснимым причинам. От жандармов я услышал: «Причину всегда найдём!». Оказывается (это я узнал значительно позже из архивных документов), она не заручилась по установленной форме разрешением на временный выезд из Вологды, которое ей в любом случае дали бы. Из-за какой-то пустяшной формальности мы вынуждены были прервать отдых, покинув с сожалением гостеприимное Раскопино с его милыми обитателями. Марк Тимофеевич лелеял мечту приобрести по случаю участок земли на побережье Чёрного моря и даже построить там дачку, чтобы раз и навсегда…

12 мая 2022 в 13:21

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Разразившаяся мировая война расстроила все намеченные планы, и я застрял у родных значительно дольше, чем предполагалось. Минуя Саратов, Анна Ильинична выехала прямым путём в Вологду к матери и сестре; Марк Тимофеевич был срочно отозван по службе в Петербург, переименованный отныне в Петроград. «Теперь у нас война, — писала мне Анна Ильинична в Аткарск, где я гостил в семье старшего брата Игнатия,— большая беда, и неизвестно, где кто будет». Мировая война нарушила планы всех жителей страны – и богатых, и средних. Я возвратился в Петроград один, не помню уже точно, каким именно путём, перед началом учебного года. Анна Ильинична, встретив меня в Петрограде, наняла новую комнату, не помню уж, которую по счёту, и снова потекла наша скитальческая жизнь на Песках. До начала занятий в школе было ещё далеко, и Анна Ильинична, чтобы не бросать меня одного на целый день, брала меня с собой то в типографию на Пантелеймоновской улице, где печаталась в то время «Работница», то в редакцию «Правды», помещавшуюся на Ивановской улице. Однажды Анна Ильинична всё же оставила меня дома, сказав, что съездит лишь в типографию и скоро вернётся. Время шло, она долго не возвращалась, и я заскучал. Недолго думая, я взял свой кошелёчек с мелочью, который мне пополняла Анна Ильинична, сел в трамвай и приехал на Пантелеймоновскую. Там, в глубине двора, я быстро разыскал типографию и вошёл смело туда. На моё счастье, Анна Ильинична была ещё там и очень удивилась, вдруг увидев меня. — «Батюшки, Горка, как ты сюда попал?» — «Просто: сел на трамвай и приехал за вами». — «Но ведь мы договорились, чтобы ты остался дома и подождал меня! И потом, как ты нашел дорогу? Ведь так можно заблудиться, потеряться, где я потом искала бы тебя?» Я состроил жалобную физиономию, прижался к ее платью. — «Да нет, я дорогу хорошо запомнил. А одному мне так скучно без вас стало, и я поехал. Не сердитесь!» — попросил я. Анна Ильинична смягчилась. С тех пор она никогда не оставляла меня одного. Каждое утро, позавтракав, мы вместе отправлялись на Ивановскую улицу. Придя в редакцию, Анна Ильинична садилась за стол, заваленный бумагами, и принималась за работу — читала письма, правила корректуры, беседовала с посетителями. Отдельного рабочего кабинета у нее не было. В мое распоряжение поступала редакционная корзина для бумаг, всегда наполненная множеством конвертов. Я по-прежнему увлекался коллекционированием почтовых марок: с наглым образом сдирал с конвертов марки, радуясь, если попадались новые или заграничные, каких в моём альбоме ещё не было. — «Горушка, — обратилась ко мне как-то Анна Ильинична,— хочешь, я тебя познакомлю с человеком, который умеет басни сочинять?» Я заинтересовался, и она подвела меня к столику у окна, за которым сидел улыбающийся крупный, круглолицый человек с трубкой в зубах. — «Вот, Ефим Алексеевич, — сказала ему Анна Ильинична,— не хотите ли подружиться с моим сыном Горкой? Покажите ему свои басни, он интересуется. Гора! Вот это тот самый дядя, который басни пишет, а зовут его Демьян Бедный!» — «Демьян Бедный — мужик вредный! А ещё: «солдат Яшка — медная пряжка», — представился баснописец.— А я и не знал, Анна Ильинична, что у вас сын есть!» — А я уже вас знаю! — весело заявил я, когда Анна Ильинична оставила нас и вернулась к своему столу. — Только не видел ещё, какой вы, а басни читал в газете...» — «Ну и как, понравилось? — поинтересовался Демьян. — У кого лучше: у Крылова или у меня?» — «Н-не знаю, — замялся я, — у Крылова всегда про зверей, не как у вас». — «Подарить тебе книжечки с моими баснями, раз они тебе понравились?» Я утвердительно кивнул головой, и Демьян Бедный, достав из ящика стола две тоненькие книжки с красивыми красочными обложками, размашистым почерком сделал на каждой из них памятную надпись и подал мне. Я поблагодарил и хотел было вернуться к Анне Ильиничне, но баснописец остановил меня: — «А ты видел, как нашу «Правду» печатают? Нет? Хочешь, пойдем посмотрим? Это близко. — И, видя, что у меня от удовольствия заблестели глаза, крикнул: — Анна Ильинична! Мы пошли в типографию, посмотрим, как и из чего газету делают, вы не возражаете?» — «Да нет, конечно, но мне совестно, стоит ли затруднять вас. Я могла бы и сама с ним прогуляться, да право же, до смерти некогда! Присмотрите только, пожалуйста, там, чтобы он не лазил никуда, а то ему до всего дело!» Типография «Правды» помещалась почти напротив, на другой стороне улицы. Мы побывали в наборном отделении, где мне вручили на память тут же набранную строчку со словами «Георгий Лозгачёв», и в стереотипной, где дышали горячим теплом свежеотлитые блестящие, изогнутые формы с выпуклым текстом набора, и среди размеренно работающих печатных машин, выбрасывающих готовые номера газет, остро пахнущие керосином и типографской краской. Показывая и объясняя мне весь процесс производства газеты и в то же время памятуя наказ Анны Ильиничны, Демьян Бедный держал меня за руку, не отпуская ни на шаг. И, несмотря на это, я всё-таки ухитрился где-то измазаться в краске, возвратился я из типографии сияющий и довольный. Анна Ильинична постоянно приносила с собой корректурные оттиски: при наборе нередко попадались пропуски, грамматические и другие ошибки, и она подолгу сидела вечерами над их правкой. Мне показалось, что это не так уж трудно: я частенько наблюдал за тем, как управляется Анна Ильинична с отпечатанными полосами, ставя условные значки в местах ошибок. — «Давайте я буду помогать вам! Я смогу тоже ошибки находить и исправлять, — вызвался я как-то в один из вечеров,— вот увидите, сумею!» В том, что я способен распознавать грамматические ошибки в тексте, Анна Ильинична почти не сомневалась. Как ни мала была моя помощь, в какой-то степени она уменьшала работу Анны Ильиничны. Я же в свою очередь страшно гордился тем, что помогаю ей. Да и себе нашел занятие. — «Ах ты, помощник мой! — улыбалась Анна Ильинична, видя, что уже поздно и я начинаю позёвывать. — Давай-ка я тебя уложу спать, довольно на сегодня!» Последние месяцы 1914 года ознаменовались несколькими заметными событиями в нашей жизни. Во-первых, кончились наконец скитания по комнатам. Мы переселились…

12 мая 2022 в 13:39

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

12 мая 2022 в 13:58

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

12 мая 2022 в 14:09

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«..На летние каникулы я был отпущен навестить своих родителей, живших в то время уже в Харькове. Отец по-прежнему служил дворником и зарабатывал 50 копеек, мать домохозяйничала, подрабатывая немного стиркой белья и зарабатывая ещё меньше. Сестра Варя успешно заканчивала своё образование в харьковской гимназии. Недели через две мы с сестрой выехали поездом в Саратов, где я после краткого пребывания в гостях у старшей сестры Шуры должен был сесть на пароход «Боярыня» и через Нижний Новгород и Рыбинск вернуться в Петроград. Путешествие по Волге, организованное Марком Тимофеевичем, было восхитительным. Под присмотром капитана, заботливого и славного Василия Ивановича Дурнева, я пользовался полной свободой и целые дни проводил на верхней палубе у штурвальной рубки. «Кругосветный» рейс по маршруту Петроград—Харьков—Саратов—Петроград близился к концу. Солнечным утром на перроне Николаевского вокзала меня встретила Анна Ильинична. Она с удовольствием отметила, что я хорошо загорел, окреп и даже как будто вырос, хотя и пробыл в отсутствии каких-нибудь полтора месяца. Марк Тимофеевич занимал в моей жизни особое место. До 1916 года ему, по существу, почти не приходилось жить вместе с семьёй. И тем не менее ни к кому и никогда я не был так привязан, как к своему приёмному отцу. Большой, простой и бесхитростный, он сумел прочно завоевать моё детское сердце. Обращался он со мной всегда запросто, как с равным, а в свободные часы любил подолгу рассказывать всякие занятные случаи из своей жизни. Родился Марк Тимофеевич 22 марта 1863 года в деревне Бестужевке Самарской губернии в крестьянской семье, принадлежавшей в течение столетия помещику Бестужеву. Семья отца Марка Тимофеевича ¬– Тимофея Елизарова – была многочисленной: 18 детей. Но выжили только трое: Павел, Марк и Александра. Павел остался на всю жизнь малограмотным: как старший из наследников, он обязан был заботиться о ведении отцовского хозяйства, а выучиться же посчастливилось одному Марку. Незаурядные способности позволили Марку успешно закончить в 1882 году самарскую гимназию. В аттестате зрелости, полученном им 25 июня, наряду с хорошими и отличными отметками, было особо отмечено: «За все время обучения... поведение его было вообще на 5, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ — 5, прилежание — 5 и любознательность, особенно к математике — 5». Накануне окончания Марком гимназии умер глава семьи Тимофей Васильевич, и перед Марком Тимофеевичем встал выбор: принять от старшего брата причитающуюся ему долю обширного хозяйства и заняться крестьянством либо отказаться от всего и продолжать образование. Он выбрал образование и, получив от крестьянского общества деревни Бестужевки так называемый «увольнительный приговор», поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. На время учения Марк Елизаров был исключён из крестьянского общества (по существовавшему в прошлом веке положению, крестьянин-землевладелец не имел права на высшее образование). Ему было выписано свидетельство о бедности, благодаря которому Марк был освобождён от платы за слушание лекций. Старший браг обязался содержать его на свои средства до окончания университета. Здесь, в Петербурге, в студенческом землячестве, объединявшем волжан, Марк Тимофеевич встретился и подружился с Александром Ильичем Ульяновым, а через него и с его сестрой Анной, учившейся тогда на Высших женских (Бестужевских) курсах. Весной 1886 года Марк закончил «полный курс наук по математическому разряду». На этом основании самарская казённая палата исключила «сына крестьянина Марка Тимофеева Елизарова из счёта душ по Самарской губернии с 1887 года». Трагические события 1 марта 1887 года — арест Александра Ильича и его казнь (8 мая), арест и высылка на 5 лет Анны Ильиничны, бывшей к тому времени официально невестой Марка, — не только не ослабили, но ещё более упрочили связь Марка с семьёй Ульяновых. Так как Александр Ильич умер, старшим мужчиной в семье стал следующий по старшинству – Владимир Ильич, который в качестве зятя Марка Тимофеевича принял сразу и стал поручителем. Женитьба на Анне Ильиничне состоялась 28 июля 1889 года. Свадьба носила более чем скромный характер. Венчание происходило в сельской церкви в присутствии членов обеих семей да поручителей за жениха и невесту. В брачном документе записано: «Поручитель по жениху потомственный дворянин Афанасий Феоктистов Чернышов и деревни Бестужевки бессрочно отпускной Андрей Исааков Спирин; по невесте—Самарского уезда деревни Бестужевки крестьянин Павел Тимофеев Елизаров и бывший студент Владимир Ильин Ульянов». С этого времени было положено начало тесной дружбе с «бывшим студентом» Володей Ульяновым, тогда — 19-летним юношей, под удивительным влиянием ума и силы убеждений которого впоследствии Марк Тимофеевич решительно и бесповоротно встал в ряды большевиков. Прекрасный математик по образованию и шахматист по призванию, Марк Тимофеевич не раз сражался на шахматном поле с таким сильным противником, как Владимир Ильич, а иногда и с самарскими шахматными «королями». С некоторой гордостью вспоминал он о своих победах над такими чемпионами МИРА, как Ласкер — в 1898 году и Чигорин — в 1899 году. Находившийся в то время в ссылке в Шушенском Владимир Ильич с азартом шахматиста следил за успехами зятя и писал ему в феврале 1899 года: «Разобрали и Вашу партию. Судя по ней, Вы стали играть гораздо лучше... А то ведь теперь страшно, пожалуй, и сражаться было бы с человеком, который победил Ласкера!» Некоторое время спустя в одном из писем к родным Владимир Ильич не без задора сообщал: «Прочел в «Русских Ведомостях», что Марк и Чигорина обыграл! Вот он как! Ну, сразимся же мы с ним когда-нибудь, ох сразимся!» Прекрасно осведомленные о родственных связях Марка Елизарова с семьей Ульяновых, власти пристально следили за его участием в революционном движении. Весной 1901 года Марк Тимофеевич получил первое боевое крещение, отсидев 8 месяцев в московской тюрьме, после чего был выслан на 2 года на родину, в Сызрань. С большим спокойствием и убеждённостью в правоте революционного дела писал Марк Тимофеевич…

12 мая 2022 в 14:18

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Из своего путешествия Марк Тимофеевич привез много подарков и сувениров родным. Анна Ильинична долгое время носила в домашней обстановке японский халат — кимоно с широчайшими рукавами; бережно хранила она приобретенное мужем в Шанхае металлическое полированное зеркало с тисненными на обороте извивающимися драконами и легкий пальмовый индийский веер. Столы обоих супругов украшали изящные бронзовые и эмалевые китайские кувшинчики и вазочки, бронзовая скульптура слона с играющим у его ног китайчонком, олень из бронзы и прочее. В большом альбоме красовались многочисленные виды Шанхая, Гонконга, Сингапура, Александрии... Марк Тимофеевич имел самые поверхностные познания в языках. Французское произношение ему совсем не давалось. Сам он охотно и с добродушной улыбкой признавался в этом. — «Да и на что они мне? Я — русский мужик. А коли что, так Аня за меня добрых пять языков знает, больше чем нужно!» Действительно, Анна Ильинична владела французским, немецким, английским, итальянским и немного латинским языками. — «Но ведь вы путешествовали один, без нее? Вон в каких странах побывали за границей! Как же вы там разговаривали, коли ни одного языка не понимали?» — любопытствовал я. Марк Тимофеевич смеялся: — «Да так вот и разговаривал — слово по-немецки, слово по-французски, десять слов по-русски. А больше всё на пальцах объяснялся. Сам, правда, ничего не понимал, а меня — ничего, понимали как надо. Если что купить, так ничего нет проще: выбрал что нужно, деньги показал — и всё понятно без разговора. Голодным тоже не был: приду в салон обедать, в меню немножко разберусь, официанта, или боя, как их называют, подзову пальцем и пальцем в меню ткну. Он и несет что нужно без всяких слов». Выросший в старозаветной поволжской семье, Марк Тимофеевич навсегда сохранил в себе что-то чистое, стариннорусское, открытое. Любил рассказывать мне разные сказки и небылицы, невероятные истории, в которых трудно было отличить правду от выдумки. Пословицы, поговорки и прибаутки так и сыпались из него. В эти минуты я забывал обо всем, готов был слушать и слушать без конца. Только просил: - «Расскажите еще!» Тогда Марк Тимофеевич, чтобы отвязаться, начинал серьезным тоном: — «Жили-были старик со старухой...» Я весь превращался в слух и внимание, глядя ему в рот, а он, улыбаясь одними глазами, продолжал: — «Детей у них не было, а третий сын был дурак!» Я вскакивал и возмущался: — «Как так, детей-то ведь не было, неправда!» — «Не любо, не слушай, а врать не мешай. На то она сказка, хочешь — верь, не хочешь — не верь!» Рассмешит, бывало, какой-нибудь шуткой-прибауткой. Я заливаюсь, а Марк Тимофеевич возьмет и поддразнит: «бре-ке-ке!» — и я еще пуще закатываюсь. Иногда, вставая из-за стола, произносил: — «Много ли человеку надо, поел — да и сыт!» — Или: — «Никто не видал, как бог напитал!» Я немедленно вмешивался: — «А вот и неправда, все видали, и я видел!» — «А кто и видел, так не обидел!»—продолжал в том же тоне Марк Тимофеевич. Придраться больше было не к чему... Из всех поэтов он больше всех любил Некрасова, «мужицкого поэта», небольшой гравюрный портрет которого всегда украшал его письменный стол. Иногда, словно откликаясь на свои собственные мысли, вдруг начинал при мне декламировать добролюбовское: «Милый друг, я умираю/ Оттого, что был я честен,/ Но зато родному краю,/ Верно, буду я известен...» — «Марк! — немедленно откликалась Анна Ильинична.— Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты эти похоронные стихи читаешь. Ну что ты их Горке декламируешь, разве он понимает их?» — «Ну ладно, не буду! — спокойно соглашался он.— Давай тогда я тебе загадку в стихах загадаю. Старинную. Сам Василий Кириллович Тредьяковский сочинил, еще при Екатерине Великой. Угадаешь — пятачок на мороженое дам, — и оглядывался, понизив голос, как бы не услышала Анна Ильинична, не поощрявшая баловства деньгами: «Стоит древесно,/ К стене примкнуто;/ Звучит чудесно,/ Быв пальцем ткнуто», — «Ну, положим, вряд ли чудесно зазвучит, если будет ткнуто,— иронически отзывалась Анна Ильинична,—с этим «древесно» надо понежнее обращаться». — «Ну зачем же вы помогаете! — возмущался я. — Я сразу теперь угадал, что это — фортепьяно! Не дали самому подумать!» Несмотря на возражения жены, Марк Тимофеевич любил побаловать меня. И сам испытывал при этом явное, искреннее удовольствие. Вскоре после нашего переезда в Петроград сводил он меня в магазин и там одел с головы до ног во все новое. Не любил ничего наполовину делать: если задумывал что-либо, то тут же и осуществлял свой замысел. Однажды, вернувшись из дальней сибирской командировки, привез в подарок к моему дню рождения настоящие часы — маленькие, с циферблатом рубинового цвета и золотыми ажурными стрелками. Анна Ильинична пожурила по привычке мужа за дорогой подарок, но, прочитав фирменную надпись «Bonheur», что означает — счастье, умилилась сама и сказала растроганным голосом: — «Ну, Горочка, береги всегда этот подарок! Всю жизнь береги, это — твое счастье!» Одевался Марк Тимофеевич всегда аккуратно, но строго. Его единственными украшениями были серебряные запонки, сделанные из настоящих персидских монет с изображением льва, меча и солнца, да массивное золотое обручальное кольцо, которое он носил, никогда не снимая, на указательном пальце левой руки. Добродушный и простосердечный по натуре, Марк Тимофеевич даже во время болезни терпеть не мог ни докторов, ни лекарств, лечился горчичниками или просто отлеживался два-три дня. От предлагаемых всяких лекарств и пилюль решительно отмахивался, приводя излюбленную им поговорку: «Не слушай докторов — и будешь здоров» или: «Доктор и аптека только губят человека». Если у Марка Тимофеевича расшатывался или заболевал зуб, он шел в ванную комнату и там собственноручно и безжалостно выдирал его, невзирая на уговоры полечить зуб у врача. Марк Тимофеевич никогда в жизни не курил и не признавал спиртных напитков, разве что за редким исключением, по случаю особого торжества. Таким особым торжеством, между прочим, были традиционные студенческие вечеринки. Где бы ни находились бывшие студенты, окончившие Петербургский университет еще в 1886 году, ежегодно весной, в…

12 мая 2022 в 14:31

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Возвратившись глубокой ночью, Марк Тимофеевич, сидя на постели жены, долго и весело рассказывал ей, как проходила вечеринка бывших студентов, ныне давно уже бородатых и солидных мужей. ...Как это бывает нередко с детьми, я обижался и наивно недоумевал: почему взрослым всё можно, а мне то и дело говорят: этого нельзя, ты ещё мал, не дорос и так далее. В таких случаях Марк Тимофеевич полушутливо-полустрого произносил ставшую мне уже привычной латинскую поговорку-изречение: «Quod licet Jovi, non licet bovi...» Я понимал, что по-русски это означает: «что позволено Юпитеру, не позволяется быку», иначе — маленьким запрещается то, что разрешается старшим. И выражал свой мальчишеский протест против несправедливого закона неравенства между большими и малыми, протест, который «боги» оставляли без внимания. В обращении со мной Марк Тимофеевич держался всегда ровно, не повышая тона даже тогда, когда это, казалось, было необходимо. Влиял на меня спокойным и кротким убеждением, подкрепляя нередко свои доводы остроумными афоризмами, которых у него всегда было немало в запасе. И где только он их находил? Считая, например, что заядлые спорщики — недалёкие и глупые люди, он говорил: «Кто спорит, тот ничего не стоит». Или: «Кто спорит зная — дурак, а кто спорит не зная — дважды дурак». Всякую ссору вообще Марк Тимофеевич находил вредным и несправедливым делом и заявлял по этому поводу решительно: «Когда два человека ссорятся, всегда оба виноваты». Таким был и остался в памяти мой приёмный отец, простой и кристально честный по натуре, умный и задушевный человек. А Мария Александровна по-прежнему тосковала без любимой дочери, которая продолжала жить в Москве. Мария Ильинична успешно окончила курсы сестёр милосердия и неоднократно участвовала в рейсах военно-санитарного отряда в прифронтовой полосе, о чём сообщала в своих письмах матери. Мать тревожилась о здоровье и безопасности дочери. Письма Марии Александровны были проникнуты неистощимой любовью и заботой, полны желания быстрее увидеть Марусеньку. Еще весной 1915 года, будучи с мед.отрядом в Галиции, Мария Ильинична разыскала во львовском госпитале раненого Станислава Кржижановского, своего товарища по подпольной работе в Саратове, и вывезла его в Москву. Они собирались пожениться. Мария Александровна относилась к Станиславу с большой симпатией. Знала она о его «дружбе» с дочерью и выражала горячее желание, чтобы они вместе приехали в Петроград, втайне надеясь удержать дочь возле себя. Марии Александровне перевалило уже за восьмой десяток, наступающая старческая слабость и частые недомогания всё чаще и чаще одолевали её. Лет пять назад она была заграницей у Владимира Ильича, он её показывал окрестности Цюриха. Но теперь она никуда уже не могла поехать, годы шли. Иногда она жаловалась дочери на одиночество. «Сегодня Гора ушёл в школу, а Марк на службу, а я, конечно, никуда, — сетовала она 7 января 1916 года, — читаю французские книги по твоему указанию, и музыка, из знакомых никого не было. Впрочем, вчера вечером двое из Аниных знакомых посидели до 12-ти.» Но живой и сильный дух по-прежнему сквозил в последних письмах Марии Александровны. 15 января 1916 года. «Дорогая моя Марусенька! Получила нынче открытку твою от 13-го, большое merci за нее, родная моя! Порадовала она меня очень тем, что даешь надежду приехать сюда! Станислава ты, вероятно, видела уже? Если ему дали отпуск, он мог бы приехать сюда хоть ненадолго, вот рады были б мы! Предлогом послужит посоветоваться с хорошим врачом. Я сижу одна. Аня ушла к знакомым, а Марк с Горой ушли к племянникам... Я буду ждать тебя, милая, дорогая, если тебе можно приехать; главное, береги здоровье свое, Маруся!.. Напиши, прошу очень, как получишь эту открытку. Крепко целую тебя, будь здорова, родная, и осторожна в дороге!» Мария Александровна проболела почти весь февраль, и уже не скрывала этого от дочери. Мария Ильинична разрывалась между необходимостью навестить больную мать, и чувством долга, удерживавшим ее в Москве. В марте состояние Марии Александровны немного улучшилось, письма стали бодрее. 14 марта. «Ты спрашиваешь меня про здоровье мое, так себе, то полежу, то похожу, на воздух не выхожу, но играю каждый день, это одно развлечение. Послушала бы и тебя, родная моя, поиграли бы в 4 руки, мы не играли «Souvenir de Moscou», это очень красиво!». Обещание Дмитрия Ильича и Марии Ильиничны приехать в первых числах апреля подбодрило мать, а переход зятя, Марка Тимофеевича, на службу в пароходное общество позволял осуществить путешествие по Волге, о котором Мария Александровна давно мечтала. Марк Тимофеевич и Анна Ильинична решили совершить прогулку по Волге во второй половине мая, с наступлением теплых дней. Согласилась присоединиться к нам и Мария Ильинична, приезжавшая в Петроград к своим именинам (1 апреля по старому стилю) и пробывшая с матерью около двух недель. В середине апреля новый приступ болезни и усилившаяся физическая слабость вынудили Марию Александровну слечь. 4 мая 1916 она пишет: «Солнце светит ярко сегодня, но я не собираюсь погулять, подожду тебя, родная моя, пойду уж с тобой, а сейчас легла опять. Расцелую тебя крепко, милая, дорогая моя! До скорого свидания!.;» Это было последним сохранившимся письмом Марии Александровны. Мечта ее о поездке по родной Волге так и не сбылась: силы ее медленно угасали, и большое путешествие было бы уже не по ней. С наступлением первых летних дней Марк Тимофеевич подыскал дачку в деревне Большие Юкки, неподалеку от финской границы, куда и перевезли больную мать, поближе к природе, по которой она не переставала скучать. Вскоре вырвалась и приехала и Мария Ильинична. Радость встречи с дочерью оживила ее, но ненадолго. Умерла Мария Александровна тихо и незаметно, словно уснула. Возвратившись к обеду — это было 12 июля 1916 года, — я удивился необычной тишине, царившей в комнатах. Нигде никого не было видно. Заглянув осторожно в спальню Марии Александровны — дверь была полуоткрыта, — я даже как-то не сразу сообразил, что нас постигло непоправимое несчастье. На постели лежала в спокойной позе Мария Александровна, чистая и белая, как всегда; вытянутые руки ее…

12 мая 2022 в 14:41

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Одна беда не бывает. Словно в подтверждение этому, ровно через неделю после похорон Марии Александровны, 21 июля днём, к нашей даче подкатила пролётка, в которой восседал усатый черный жандармский офицер в аксельбантах. Его сопровождали трое полицейских в экипаже. Дома в этот момент оказались только Анна Ильинична, я и домашняя работница. Анна Ильинична чем-то была занята в столовой и что-то готовила, я возился на веранде со своими тетрадями и учебниками. Марк Тимофеевич и Мария Ильинична были в Петрограде, мы ждали их только к вечеру. Офицер предъявил предписание на обыск, и полицейские принялись за дело. Один отправился на кухню «побеседовать» с прислугой, двое принялись перебирать на веранде мои книги и тетради, тщательно перелистывая их. Я стоял возле и с некоторым любопытством наблюдал ставшую уже знакомой мне картину обыска. Заметив, что на меня не обращают внимания, я посмотрел через открытую дверь в комнату Анны Ильиничны. На столе лежали, как обычно, книги, несколько номеров журнала «Вопросы страхования», «Работница», какие- то бумаги, начатая рукопись. Я приблизительно соображал, чем больше всего интересуются при обысках: письмами, рукописями, некоторыми книгами. И пока полицейские увлеклись моими учебниками на веранде, я незаметно проскользнул в комнату, сгреб со стола наудачу какую-то часть рукописей и журналов и через другую дверь вышел во двор. Там, в сарае, было свалено множество старых газет, книг и журналов, принадлежавших хозяевам дачи. Я уже лазил там раньше, копаясь в журналах. Принесенное с собой я засунул в глубь всего этого бумажного хлама. Потом вернулся не торопясь и, пройдя снова через комнату Анны Ильиничны, встал у двери на веранду. Покончив с моим «имуществом», полицейские перешли в комнату Анны Ильиничны, по-прежнему не интересуясь мной. Всё оставшееся на столе было собрано и представлено офицеру, сидевшему в столовой и занятому разговором с Анной Ильиничной. Он удовлетворенно кивнул головой и принялся пересматривать принесённые бумаги, откладывая часть из них в сторону. Я не ошибся. Узнав, что в сарае свалено хозяйское добро, офицер махнул рукой: в этом хламе пришлось бы рыться целый день. Возможно, что для него было достаточно отобранных бумаг; возможно также, что имелся ордер на арест независимо от результатов обыска. Так или иначе, но Анна Ильинична была арестована и увезена в город. Уже садясь в пролётку и целуя меня на прощание, Анна Ильинична в присутствии своего конвоира обратилась ко мне: — «Скажи Марку, что меня арестовали (про Марию Ильиничну она не упомянула, по-видимому, умышленно), веди себя тут хорошо без меня, слушайся Марка, не шали! Я, может быть, скоро вернусь домой, — прибавила она для моего успокоения, видя мою растерянную физиономию и бросив взгляд на офицера, сидевшего в пролётке. Но его лицо ничего не выражало, он даже смотрел куда-то в сторону». Пролётка, увозившая арестованную, и экипаж с полицейскими скрылись из виду. Мне стало грустно и одиноко; я вошёл на веранду и, обойдя опустевшие, притихшие комнаты, сел на ступеньках. Анна Ильинична была заключена в Петроградскую женскую тюрьму без обвинения. Позднее я рассказал ей о своей проделке с журналами и рукописями во время обыска на даче. Она взяла меня за плечи, посмотрела мне в глаза и серьёзным тоном произнесла: — «Ты поступил правильно. И молодец, что тебе пришло в голову это сделать. Правда, всё обошлось сравнительно хорошо, но кто знает, могло быть и хуже». Изредка разрешались свидания в тюрьме. По просьбе Анны Ильиничны и, конечно, с разрешения администрации тюрьмы Марк Тимофеевич взял меня однажды с собой. Мы вошли в большую комнату, разгороженную на две части двумя проволочными сетками, поднимавшимися до потолка. Здесь проходили свидания заключенных с близкими и родными. Между сетками, образующими неширокий коридор, мерными шагами прохаживался взад и вперед тюремный надзиратель; по одну сторону от него за сеткой стояла группа заключенных, по другую — их родные, пришедшие на свидание. С обеих сторон стояло человек по 15, не меньше; все они разговаривали одновременно, невольно повышая голос, чтобы быть услышанными, и торопясь передать друг другу как можно больше новостей, задать больше вопросов. Поэтому в помещении вскоре же поднялся невообразимый шум. Свидание длилось минут 15. Затем заключенных увели, и они, уходя с улыбающимися лицами, все оборачивались, махая приветственно руками и посылая воздушные поцелуи, пока не скрывались в дверях. Мне удалось ответить всего на несколько вопросов Анны Ильиничны о наших домашних делах, после чего она обратилась к мужу. Не мешая им, я с любопытством наблюдал непривычную обстановку тюремных свиданий. ...Опустела наша квартира-пароход на Широкой улице. Марк Тимофеевич уходил по утрам на службу грустный, озабоченный. Я чувствовал себя одиноким и заброшенным и зачастую прямо из школы садился в трамвай и ехал на угол Невского и Литейного проспекта, где помещалось правление «Первого пароходного общества „По Волге“, одним из директоров которого являлся Марк Тимофеевич. Мне было теплее и не так одиноко, когда я чувствовал близость этого большого и простодушного человека. Окна кабинета выходили на шумный, оживленный Невский. Я забирался на подоконник, откуда молча наблюдал за суетящимся столичным муравейником. И так же молча, терпеливо ожидал, когда Марк Тимофеевич окончит дела и как-то по-домашнему, по-медвежьи потянется, встанет из-за стола и, шумно вздохнув, промолвит: — «Дело — не медведь, в лес не убежит. Давай-ка мы с тобой по домам!» Встрепенувшись, я спрыгивал с подоконника и радостно бросался к нему, уткнувшись лицом в его жилет. Общие заботы по домашнему хозяйству приняла на себя Евлампия Ивановна, жена Павла — племянника Марка Тимофеевича. Оба они временно перебрались к нам на Широкую улицу. Мария Ильинична также осталась в Петрограде, поселившись в комнате покойной матери. Ей приводилось хлопотать по дому, заниматься со мной, провожать по утрам в школу, готовить и носить в тюрьму передачи, держать партийные связи, участвовать в выпуске «Правды». 9 сентября, в день именин Анны Ильиничны, ей, в виде исключения, было разрешено…

12 мая 2022 в 14:50

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Время от времени от Анны Ильиничны мы получали письма, пропущенные тюремной цензурой. Лично я получил от нее четыре или пять писем, из которых сохранилось только одно — от 5 сентября 1916 года. Это письмо, оригинальное по содержанию и внешне невинное, усыпило бдительность тюремной администрации, которая обычно самым тщательным образом проверяла все письма, посылаемые заключенными на волю, но на этот раз была проведена за нос. Письмо было написано в форме детской сказки бисерным почерком на двух листиках обычной почтовой бумаги (больше не разрешалось) и украшено разрешительным штампом тюремной цензуры; «Просмотрено». А в нем Анна Ильинична ухитрилась ловко высмеять политику царского самодержавия, его безнадежные попытки при помощи тюрем и арестов задушить стремление народа к свободе. В письме в весьма прозрачных выражениях подробно описаны устройство тюремного здания и камер, весь распорядок дня заключенных. Вот полный текст этого интересного письма; «Милый мой Горушка! Пишу тебе третье письмо отсюда. Второго твоего письма не получала, но и не хочу дожидаться. Также и ты, не дожидаясь, пиши мне. Я говорила тебе, что придумала здесь сказку. Ну вот, слушай. «Давно, давно, в некотором царстве, в некотором государстве жил мудрый и могучий король. Ещё и дед и отец его завоевали много земель; он ещё прибавил к их завоеваниям, и королевство его славилось, как самое сильное и богатое. Враги не смели нападать на него, и всего в нём было в изобилии. Хлебов и плодов рождалось столько, что народ не мог и поесть, а из земли добывали всё больше золота, серебра и драгоценных камней. «Кажется, должен жить припеваючи мой народ,— думал король, — кажется, каждый мой подданный должен быть вполне счастлив». Но, приглядываясь к своему народу, — а для этого король, переодеваясь, бродил неузнанный по своему королевству,— он, к своему большому огорчению, увидел, что это не так. Он видел недовольные лица, он слышал жалобы на жизнь. Рассерженный, вернулся он после одного такого обхода и позвал своего министра. — «Я думал, — сказал он ему, —что у людей в моём королевстве есть все, чтобы быть счастливыми, но они несчастливы. Я понял теперь, почему это происходит. У них нет трех привычек: 1) к порядку, 2) к терпению и 3) к тому, чтобы довольствоваться малым. Я хочу научить их этому, чтобы видеть вокруг себя не только богатый, но и счастливый народ». И король велел лучшему архитектору выстроить большой дворец по своему плану. Рабочих было созвано много, и поэтому многоэтажное каменное здание быстро выросло на одной из окраин столицы. Оно было выстроено по последнему слову науки. Большие окна освещали его, легкие чугунные лестницы шли из этажа в этаж, а по длинным коридорам, направо и налево, шли ряды маленьких, беленьких, совершенно одинаковых комнаток, похожих на каюты на пароходе. И обставлены были комнатки совсем одинаково, в них было только самое необходимое: кровать, стол, табуретка, раковина с краном и ещё одно сиденье в уголке. Так как король хотел приучить своих подданных к порядку, то вся эта мебель была крепко привинчена к стенам, чтобы её нельзя было двигать, нагромождать друг на друга. Чтобы уличное движение не могло отвлекать их от мыслей, как становиться все лучше и лучше, окно было помещено под потолком так, что из него падал свет, было видно небо и немножко крыши — но ничего лишнего. Когда дворец был совсем готов, король приказал населить его квартирантами, по одному от всякой сотни жителей, по жребию. Некоторые были так глупы, что плакали и не хотели ехать, говоря, что у них есть квартиры... Но король был твёрд. И вот дворец, как огромный улей, закипел жизнью. Нигде во всём свете она не шла так правильно, как в нём. Все должны были и зимой, и летом вставать в 6 часов утра и ложиться в 9 часов вечера. Король считал дурной привычкой превращать ночь в день. И с 6 часов утра шум поднимался такой, что ни один лентяй не мог бы заснуть снова. Да к тому же он остался бы тогда без чая. Или бери кипяток в 6 часов, как все, или жди до обеда. К обеду —ничего лишнего, развивающего жадность: щи и каша. К ужину опять каша. А в 9 часов лампочка тухнет, и нельзя попросить посидеть ещё полчасика: порядок так порядок. Чтобы люди отвыкли от пустоболтунства, им не позволялось ходить в гости друг к другу; а на прогулках, чтобы не отвлекаться от мыслей о своем исправлении, они не должны были разговаривать: Но читать, поработать в своих комнатках могли. Верные слуги короля разносили пищу, водили гулять и неусыпно наблюдали, за исполнением всех требований короля. И когда король через несколько месяцев посетил дворец, он остался очень доволен. Он увидел, что люди приучились к порядку, что они приучились к терпению; они ни о чём не просили, а терпеливо ожидали конца своего испытания. Они никогда не ссорились друг с другом, а когда встречались, смотрели особенно приветливо, были особенно ласковы. На прогулку, на двор, усаженный цветами, шли всегда очень радостно, не привередничая. Такие довольные лица были у них, когда они смотрели на траву, на деревья, на облака, что видно было: они счастливы. Скоро и в народе заговорили, что жильцы новых домов (их было выстроено уже три)—очень счастливые люди. Когда родные приходили их навестить, они так и сияли и много смеялись. И родные думали: вот что значит — нет у них наших забот и огорчений. И весь народ видел, что они очень счастливы, потому что, когда их в награду за хорошее поведение иногда возили в город прокатиться, они всё время блаженно улыбались, глядя на народ, на трамваи, на сады, на играющих детей... И утомленные работой, суетой люди глядели на них с удивлением и завистью... А король был очень доволен. Он опять призвал министра и сказал: «Как вы видите, мои новые дворцы прекрасно воспитывают моих подданных. Но я хочу, счастья большему числу людей, всем им. Поэтому стройте сейчас еще три дворца!» Но министр стоял смущённый. «Ваше королевское величество, — сказал он наконец. — Ваша мысль превосходна, но мы не можем теперь строить новые дворцы! У нас нет людей для этого. Одни должны быть солдатами и охранять Ваше королевство от врагов, другие—, воспитывать счастливцев. У…

12 мая 2022 в 14:52

  • Сыктывкар
  • Пожаловаться
«Я написал продолжение сказки, озаглавив её иронически— «Страна счастья»: — «Великий король, — начал мудрец, — не сделаете Вы людей счастливыми тем, что оторвали их от их семей, от близких и родных и поселили их в одиночестве. Видя изредка их, Ваши «счастливцы» улыбаются и смеются вовсе не от счастья, а оттого, что давно не виделись с родными и тоскуют о них. Позовите сюда нескольких людей, живущих в выстроенных дворцах, и пусть они сами скажут, действительно ли они счастливы». Король велел вызвать нескольких «счастливцев» к себе, а мудрец между тем продолжал: — «Вы поступили с ними так, как если бы Вы их...» Мудрец не успел закончить начатую фразу. Король вскочил разгневанный, глаза его метали молнии, и кто знает, что бы произошло, если бы в эту минуту не вошел слуга и не доложил, что люди пришли». Я так и не успел довести сказку до конца: в октябре Анна Ильинична была неожиданно освобождена и вернулась к нам в семью. Это было лучше выдуманной сказки!»

10 мая 2022 в 11:07

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
Опять нахваливают. Забыли упомянуть, что он не стеснялся фотографироваться в местах, где его портреты висели.

10 мая 2022 в 11:09

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, Так правильно, инициатива народная – куда её денешь? Ленин, скажем так, относился к этому равнодушно, мол вешайте если хотите. Ну не будет же он ходить сдирать как в детском саду? Повесили и повесили. Это же не как при Сталине «Попробуй не повесь».

10 мая 2022 в 11:12

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, ну и что? Если народ его любил, то вот, и вывешивали его портреты. Главное здесь то, что это не по его инициативе! Как вам не покажется странным, но по утверждению современников к 1920 году в стране не было издано даже одной, пусть самой краткой, биографии Ленина, поэтому даже ближайшие партийные товарищи были не в курсе о предстоящем его 50летии... Всё было тихо, пока на закрытии съезда, а это было 5 апреля 1920 года, внезапно один из делегатов не упомянул об этой дате. Что тут поднялось! Дело в том, что съезд уже заканчивался, Ленин выступил с кратким заключительным словом и покинул трибуну (смылся), председательствовавший на заседании Г.И. Петровский только собрался объявить о закрытии, как на трибуну повалили делегаты и стали звать Ленина назад. Он пришёл. И тут началооооось. Каждый из делегатов хотел произнести, даже не только самому юбиляру, а вообще всем-всем-всем присутствующим слова, полные любви и благодарности к своему вождю. Потом они начали очень долго ему аплодировать. Поскольку успокоить их было невозможно, Ленин попросту вышел из зала. Когда овации закончились, он зашёл обратно и начал произносить доклад по военному вопросу. Ну и что вы думаете? Как только он закончил, в его адрес опять посыпались славословия и поздравления вперемешку с благодарностью и тд. Делегат съезда Волин вспоминал так: «Ленин сначала насторожился, а затем стал слушать ораторов с явным нетерпением. Весь его облик выражал глубокое недовольство происходящим. Он резко вышел из-за стола президиума, быстрыми шагами покинул президиум и через секретарскую комнату направился на третий этаж к себе». Вы наверное думаете, что всем делегатам сразу стало неудобно, и они заткнулись и разбежались? Ага, щаззззз! Можно подумать, что всем на это было наплевать. Народ всё также рвался на трибуну и высказывать свои поздравления вождю так, чтобы их было слышно во всём здании. Через некоторое время от Ленина начали поступать коротенькие протестующие записки, типа, а не пора бы взяться за работу и мол хватит его восхвалять. Съезд на них не реагирует, шоу продолжается... Ленин звонит и вызывает к себе председательствующего Петровского, что-то не очень лицеприятное ему сказал. И как утверждают свидетели: «Через несколько секунд к столу президиума вернулся расстроенный Петровский и при стихшем зале сообщил, что Владимир Ильич устроил ему «нагоняй», что он решительно настаивает на «гильотинировании» этого «безобразия», на прекращении этого «хвалебного словесного потока».Но «безобразие» это, естественно, продолжалось. Выступают М.И. Калинин, Е. М. Ярославский, Ф. Я. Кон, И.В. Сталин, С.М. Будённый и многие другие. Никто на этот раз не хочет подчиняться, и они продолжают этот поток восхваления Ленина, несмотря на то, что Ленин назвал это безобразием. Восторженные речи льются от всего сердца, со всех сторон несутся здравицы Владимиру Ильичу». Угомонились делегаты 9 съезда в конце концов тогда, когда они в отсутствие Ленина вынесли «постановление об издании Полного собрания сочинений В.И. Ленина». Кому это было сделано в подарок, я не знаю, но история на этом не закончилась. Делегаты понимали, что Ленину не нужно собрание его сочинений, но зато оно нужно было им. Узнав на съезде о предстоящей юбилейной дате, зашевелились также члены местного Московского комитета партии, в чей состав входил и сам Владимир Ильич. Уже ближе к дате, а вернее 23 апреля, руководство Совета решило устроить чествования Ленина, пригласили однопартийцев и зашифровали это мероприятие названием — «коммунистический вечер», чтобы Ленин не догадался ни о чём. Как положено, разбили вечер на два отделения. Первое – торжественное и второе – концерт. Зная Ленина, как облупленного, его на первое даже не пригласили, поскольку в таких случаях Ленин спрашивает: «Сколько будет длиться торжественная часть? На неё я не приду». То есть они праздновали его юбилей несмотря на его отсутствие. А вот воспоминания Мясникова: «Разумеется, мы об истинных целях «вечера» не сообщили ему, назначили на вечер большое собрание членов московской организации, пригласили для изложения своих воспоминаний о Ленине – Каменева, Сталина, Горького и других, устроили музыкальное отделение с лучшими номерами (товарищ Ленин очень ценил игру страдивариусов и исполнение на рояли), и, когда провели первое отделение, т. е. воспоминания о Ленине, я позвонил товарищу Ленину по телефону и попросил его приехать на собрание». Ленин предупредил, что ни за что не приедет, если там начнут опять его расхваливать. К телефону подошёл Сталин, и Ильича уверили в обратном, и только тогда он приехал. Ну конечно, народ бросился толпой его встречать ещё на улице, затащили его на сцену и попросили сказать несколько слов. Ленин был жутко раздражённый этим всем. Он взглянул на Сталина, который по телефону наплёл, что «никаких славословий в честь юбилея не будет», а Сталин стоял хлопал и улыбался, мол «извините, без поздравлений никак – ибо это воля делегатов». Ну Ленин выдохнул, и выдал несколько слов и еле держась от того, чтобы не опоносить эту их инициативу. Всего лишь в одном предложении Ленин заключил всю благодарность: «Товарищи! Я прежде всего, естественно, должен поблагодарить вас за две вещи: во-первых, за те приветствия, которые сегодня по моему адресу были направлены, а во-вторых, ещё больше за то, что меня избавили от выслушания этих юбилейных речей». Ну а всё остальное было посвящено другому, по его мнению, более важному, чем его юбилей. Эта была короткая речь, направленная против славословий, против зазнайства. Ленин предостерёг всю партию в целом и каждого партийца в отдельности от опасности попасть в положение зазнавшихся. Сам Ленин назвал такое положение – «довольно глупое, позорное и смешное». А затем Ленин достал один листочек. Это была карикатура, изображающая празднование подобных юбилеев. Он подарил эту карикатуру всем присутствующим. Кто-то осторожно решил высказаться насчёт того, что юбилей всё же стоит отпраздновать... Ну и, естественно, Ленин насколько мог мягко объяснил, что «в нынешних условиях не до юбилеев». Потом был концерт, на который были приглашены любимые артисты, Ленин…

10 мая 2022 в 14:51

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

Аноним, Это не мы нахваливаем, это его современники. Тут же в основном цитаты. Так что не придеретесь, анон. Вообще, несмотря на то, что Ильич был постоянно чем-то занят, он умудрялся находить время для смеха и для своего племянника Георгия: «Я очень любил сопровождать Владимира Ильича в его поездках куда-либо, и нужно сказать, что он редко мне в этом отказывал. Увидев у подъезда Совнаркома знакомую огромную машину «Делоне-Бельвиль» с неизменным шофёром Степаном Казимировичем Гилем и выходящего из дверей Владимира Ильича, я прибегал к нему и спрашивал: — «Владимир Ильич, вы куда это?» Он называл какой-нибудь профсоюзный съезд или митинг. — «Можно и мне с вами?», спрашивал я. — «Ну, поедем, коли хочешь. А ничего, что я не скоро обратно? Аня тебя ругать не будет за долгое отсутствие?» — «Да нет, ничего, не будет. Я ведь скажу, что с вами ездил!» — И забирался в автомобиль. Анна Ильинична, конечно, и не подозревала, куда я исчез (Я вечно где-то пропадал – либо исследовал Кремль изнутри, либо бегал по кабинету Владимира Ильича вместе с Яшей Джугашвили). И вот мы поехали. Я вошёл следом за Владимиром Ильичем в зал, где он должен был выступать. Вместе с Владимиром Ильичем мне пришлось побывать на Шестом и Седьмом съездах Советов в Большом театре. Во время заседания я устраивался в крайней ложе у самой сцены, так называемой директорской, и, сидя там, не сводил глаз с Владимира Ильича. Я сидел там с гордым видом, что я – племянник вождя. Владимир Ильич сидел совсем близко, в президиуме, в каких-нибудь десяти шагах от меня, на крайнем стуле, поближе к трибуне, и, прислушиваясь к выступлению очередного оратора, быстро набрасывал что-то карандашом в небольшом блокноте, держа его на коленях. Время от времени Владимир Ильич взглядом подзывал меня к себе. Через кулисы, я подходил к нему на сцену, и он, вырвав листок из блокнота, поручал мне передать записку тому или иному товарищу, а я с воодушевлением бежал выполнить это поручение. Я с величайшим удовольствием исполнял эти маленькие поручения, радуясь тому, что и я хоть чем-нибудь могу быть полезным, оказать хоть маленькую услугу дорогому для меня человеку. Мне прочно врезалось в память то обстоятельство, что, где бы Владимиру Ильичу ни приходилось бывать, он не был никогда один, отделён, изолирован. Наоборот, его постоянно окружали люди. К нему свободно и беспрепятственно мог подойти абсолютно любой человек, обратиться к нему, заговорить с ним, и Ленин охотно откликался, охотно говорил с каждым и сам засыпал своего случайного собеседника вопросами. Люди всей душой стремились к Ленину. Ещё более страстно стремился к ним и он сам. В этом было проявление настоящей, тесной, нерасторжимой связи вождя с массами, с народом. Этим он становился близким и родным народу, недаром и называли его в народе так любовно и просто: «наш Ильич». Хочется привести высказывание старого большевика В. Антонова-Саратовского об исключительной человечности Владимира Ильича: «Владимир Ильич с необычайным вниманием, с замечательной чуткостью и глубоким интересом относился к каждому трудящемуся человеку. Для него не было так называемых неинтересных людей. Он в каждом находил денное. Вокруг Ленина всегда была атмосфера товарищества. Ленин никогда не подчеркивал своего превосходства. В беседе с ним забывалось, что перед тобой человек, занимающий высокий пост... Мы все видели в Ленине большого человека и мудрого друга...» Многочисленные выступления на митингах, съездах, с балкона Моссовета, на огромной Красной площади, где многие десятки тысяч людей в мёртвой тишине жадно ловили каждое слово вождя, стоили ему огромной затраты физической и нервной энергии, но в своем святом служении народу Владимир Ильич не считался ни с силами, ни со здоровьем, отдавая себя всего, без остатка... В первые годы после революции Москва сильно страдала от недостатка продовольствия. Рабочий класс, все население столицы жили впроголодь. Не намного лучше жилось тогда и в Кремле; вожди революции делили невзгоды со всем народом. В эти трудные времена народ не забывал своего Ильича. С трогательной любовью, порой урывая от самих себя, отсылали люди скромные продовольственные посылки по адресу: Москва, Кремль, товарищу Ленину. Владимир Ильич был настолько щепетильным в таких делах, что наотрез отказывался пользоваться какими бы то ни было льготами или привилегиями, особенно в питании. Забывая о себе, Владимир Ильич всегда осторожно, но заботливо выспрашивал, достаточно ли обеспечены другие товарищи продуктами питания, особенно семейные, не бедствуют ли, не испытывают ли нужды, и делил между ними получаемые посылки. Не менее других, если, пожалуй, не больше, беспокоился и заботился Владимир Ильич о детях. Невозможно в связи с этим не вспомнить замечательную историю одной продовольственной посылки, собранной в подарок Ленину рабочими Московско-Курской железной дороги. Вот что рассказывается о ней в воспоминаниях железнодорожников: «...принесли из дому, что у кого было самого лучшего припасено — пакетики сахару, риса, пшена, гороха, сушёной воблы. Но по тем временам самым драгоценным в посылке был большой окорок. В общем, получилась посылка пуда на три. ...Так с двумя мешками и пришли мы в Кремль. Спрашивают нас: — «Что несёте, кому?» — «Так и так, — говорим, — посылку Ленину от рабочих вагонных мастерских». Проверили, что в мешках, и пропустили нас. ...Только мы уселись, открылась входная дверь, вошел Владимир Ильич. Увидев нас, он поздоровался и спросил: — «Откуда, товарищи?» Мы встали. Указывая на мешки, я сказал: — «Это, Владимир Ильич, для вас продовольственная посылка... Рабочие от всей души просят принять её». Ленин тепло взглянул на нас и промолвил: — «Хорошо, товарищи, очень хорошо. Большое вам спасибо!..» И неожиданно для нас обратился к секретарю: — «Примите, пожалуйста, посылку у товарищей, сделайте опись, и немедленно отправьте всё в детский интернат...» Старый беспартийный кузнец Захаров, выслушав рассказ об этом, сказал: — «Беречь нам надо Ленина пуще своего глаза. Такие люди, как он, в тысячу лет один рождаются...»...» Приведённый случай был далеко не единичным: он был лишь одним из многих…

10 мая 2022 в 14:54

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Стоит ли говорить, что при такой непосильной нагрузке и огромном напряжении сил Владимир Ильич нуждался в серьезном отдыхе? Однако он был слишком строгим по отношению к себе. В рабочие дни он разрешал себе лишь небольшие передышки. Пользуясь автомашиной, Владимир Ильич любил раз в неделю один выехать за город, чтобы просто побродить в одиночестве и подышать чистым воздухом. Прогулки эти, как правило, были очень короткими, не более полутора часов. Он частенько звонил по телефону к нам на квартиру (в 1919 году мы переехали из Кремля и жили на Манежной улице, близ Троицких ворот) и предлагал: — «Анюта, хотите с Горой прокатиться за город? Я подъеду за вами через несколько минут». Услышав предупредительный гудок автомобиля внизу, я выскакивал на балкончик, махал рукой сидевшему в машине Владимиру Ильичу и одним духом слетал по лестнице с четвертого этажа внизу нему. Следом неторопливо спускалась Анна Ильинична, и мы отправлялись за город. Москва тех времён не была такой необъятной, как сейчас, и пригородные сосновые и берёзовые рощи начинались близко, сразу же за кольцом Окружной железной дороги. Там, в районе Покровского-Стрешнева или Серебряного Бора, мы выходили из машины и углублялись в прохладную тенистую рощу. Анна Ильинична была страстной любительницей собирать цветы. Я охотно помогал ей в этом. Владимир Ильич отделялся от нас и потихоньку, сняв кепку, расстегнув пальто и заложив руки за спину, прогуливался в стороне между деревьев, о чём-то задумавшись. Мы в это время не подходили к нему, предоставляя ему полную возможность побыть наедине со своими мыслями: в этом и состоял краткий будничный отдых Владимира Ильича – бродить в уединении с природой и со своими мыслями. Вот мы возвращаемся домой, а Владимир Ильич уйдёт в свой кабинет и снова, освеженный небольшой прогулкой, засядет за прерванную работу до поздней ночи... Раз в неделю, по субботам, совершались поездки в Горки на всё воскресенье. В этих поездках принимали участие все или почти все члены семьи Владимира Ильича, в том числе и возвратившийся в 1921 году из Крыма Дмитрий Ильич. В ясные воскресные дни иногда устраивались общесемейные вылазки в окрестные леса. Владимир Ильич с братом Дмитрием часами неутомимо бродил по лесу, охотясь за зайцами и пернатой дичью. Владимира Ильича привлекала не столько перспектива подстрелить дичь, сколько сама охотничья обстановка, полная отдыха и свежих впечатлений, возможность на время забыть о работе и побыть среди природы. Время от времени, правда, у нас устраивались и чисто охотничьи экскурсии, с выездом куда-нибудь за добрую сотню километров, с ночёвками вповалку в сарае на охапках душистого сена, в компании с завзятым спортсменом и альпинистом, народным комиссаром Николаем Крыленко. На время подобных экскурсий к Владимиру Ильичу специально прикомандировывали дядю Мишу — Плешакова, подсобного рабочего гаража Совнаркома. Это был заядлый охотник, знавший все ближние и дальние места, где гнездилась интересующая охотников дичь. Владимир Ильич целиком подчинялся охотничьему авторитету дяди Миши и требовал того же от остальных своих спутников. Одним из любимых развлечений Владимира Ильича в Горках была игра в городки на большой аллее у двух старых дубов. В этой увлекательной и полезной игре вместе с сотрудниками охраны и шофёром часто с удовольствием принимал участие Владимир Ильич, чуть реже —Дмитрий Ильич, который игре в городки больше предпочитал посидеть с удочками на пруду. И при этом, как и на охоте, забывалось различие в возрасте, в положении. Все держались свободно, как равные между собой, не было и тени чинопочитания и низкопоклонства, которых Владимир Ильич терпеть не мог. В предобеденные часы в летнюю пору Владимир Ильич отправлялся купаться на берег реки Пахры, протекавшей в одном-полутора километрах от «большого дома» в Горках. Спустившись с обрывистого берега к лодке, Владимир Ильич усаживался за вёсла, и мы переезжали на луговую сторону. Быстро раздевшись, он со всего размаху очень быстро бросался в воду, подымая тучу брызг, нырял с головой и плыл, высоко и сильно взмахивая руками, уплывая очень далеко. Едва я только присоединялся к нему, как начиналась наша неизменная игра в кошки-мышки. «Мышкой», конечно, всегда оказывался я, ибо никто из наших знакомых не мог состязаться с Владимиром Ильичем в искусстве плавания – он всегда был первым. Повернувшись ко мне с угрожающими возгласами, он бросался в погоню: мгновенно настигнув, с хохотом окунал меня с головой в воду до тех пор, пока я не запрашивал пощады. Сменив гнев на милость, победитель великодушно отпускал меня с миром, и я, пыхтя и отплевываясь, плыл рядом с ним к берегу. Накупавшись и вдосталь нарезвившись, одевались, переезжали обратно через реку и возвращались домой к обеду шумные и проголодавшиеся. — «Товарищ Мария, давай обедать скорее, мы с Горкой голодные!» — торопил Владимир Ильич сестру, усаживаясь на своё место в конце стола. Шутя, он всегда выговаривал её имя с ударением на последнем слоге. В летние месяцы стол накрывали обычно на веранде, выходившей в сторону тенистого парка и хорошо защищённой от солнечных лучей. После обязательного «мёртвого часа» там же устраивали чай. Владимир Ильич имел привычку со стаканом чая в руке без конца мерить шагами веранду взад и вперёд, о чём-то раздумывая. Мы старались в эти минуты не отвлекать его разговорами. Напившись чаю и поблагодарив ласково «главную хозяюшку», Владимир Ильич уходил к себе и принимался писать, превращая воскресенье в будний день. Небольшие загородные прогулки Владимир Ильич любил и в зимнее время. Анна Ильинична и я неоднократно принимали участие в этих выездах по его приглашению. Однако не всегда прогулки проходили удачно. Так, однажды Владимиру Ильичу захотелось побывать на Воробьёвых горах — любимое им место, откуда открывается красивая панорама Москвы. В начале обратного пути тяжелая машина, имевшая парные задние скаты, прочно застряла в неокрепшем снегу. Около двух часов провозились мы, то расчищая лопатой тропу, то раскачивая машину втроем — шофер Гиль, Владимир Ильич и я, пока выбрались на наезженную и твердую дорогу. Такие непредвиденные…

10 мая 2022 в 14:57

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

10 мая 2022 в 15:01

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Зимой 1919/20 года в школе, где я учился, была создана впервые комсомольская ячейка из 32 человек, ядро которой составили кремлёвские комсомольцы. Секретарем ячейки оказался старший сын Троцкого Лев, учившийся в одном классе со мной. Неприятным свойством нового секретаря (сына Троцкого) было его непревзойденное честолюбие. Неплохо развито́й политически, он чувствовал в этом превосходство над остальными и стремился подавлять других своей начитанностью. Массово-политическую работу в ячейке Троцкий-младший подменил своим грубым единоличным командованием без всякого такта и смысла. Деятельность в ячейке была сведена к голой политике, что и привело к тому, что ячейка изолировала себя, замкнулась в своей скорлупе. Настоящей связи с остальными учащимися не было, а отсюда— не было и никакого роста организации. Увлечение политикой было чрезмерным и нелепым, если принять во внимание, что средний возраст комсомольцев не превышал 16 лет. В конце учебного года между мной и грозным секретарём Троцким-младшим произошёл такой разговор: — «Слушай, Елизаров, тебе поручается на ближайшем заседании ячейки прочитать реферат на тему: «Крах капитализма и рабочий класс». — «Да ты же знаешь, что я не разбираюсь в таких серьёзных вещах, — возразил я, — а потом, сейчас же конец года, мне нужно большое сочинение по литературе писать. Что мне из-за твоего реферата на второй год, что ли, оставаться?» — «Не́чего там особенно разбираться, — авторитетно заявил Лёвка Троцкий, — возьми «Азбуку коммунизма» и спиши оттуда. Не сделаешь реферат, выговор влепим, так и знай!». Я поначалу отказался. Я пошёл советоваться к Владимиру Ильичу. Владимир Ильич сказал мне: «Я бы на твоём месте между политикой и литературой выбрал бы, несомненно, литературу. А то, что ты не списываешь, заслуживает уважения». Чуть позже Лёва Троцкий переспросил меня и повторил свою угрозу комсомольским выговором. Я всё же наотрез отказался, сказав, что списыванием не занимался и заниматься не буду и что считаю глупым делать доклад на такую тему, в которой мало что смыслю. Обещанный Троцким выговор я вскоре заработал, зато за успешное школьное сочинение на тему о масонстве получил отличный отзыв и перешёл в следующий класс. Что же касается «грозного» секретаря Троцкого, то политическая броня не застраховала его от провала в учёбе: младший Троцкий оэв результате остался на второй год. Впрочем, осенью он как-то сумел выкрутиться и сохранил своё место в классе. В стенах школы нередко происходили диспуты на чисто политические темы, на которых выступали специально приглашённые ораторы из числа старших учащихся, отстаивающих разные политические программы и взгляды. Ораторам было по 20—22 года; молодёжь с любопытством наблюдала за их словопрениями и за тем, как они с азартом громили друг друга с классной кафедры, но ничего полезного не приобретала. В упоении властью секретаря Лёвка Троцкий не замечал, что его грубые замашки отпугивают учащуюся молодёжь от комсомола. Гораздо больше способствовали дружбе и сплочению школьные вечера самодеятельности, спектакли и тому подобные мероприятия. Прекрасным, например, был вечер, посвящённый памяти Льва Толстого: ставились отрывки из пьес, выступали чтецы и декламаторы. Школьный зал был украшен художественными плакатами на толстовские темы, исполненными нашим художником Николаем Владимирским. С успехом прошла также постановка на школьной сцене «Принцессы Турандот» с участием наших сверстников, сыновей известных артистов — Евгения Москвина и Серёжи Вахтангова. В конце 1921 года наш Троцкий-младший назначил комсомольское собрание почему-то не в стенах школы, а на квартире у нашей одноклассницы Нины Даниловой. Явка на собрание была стопроцентной. Не избирая президиума, Троцкий-младший прочёл доклад по поводу шедшей в ВКПб тогда дискуссии о профсоюзах, по существу, выступил с пропагандой взглядов троцкистской оппозиции, не потрудившись даже осветить позицию Ленина и большинства партии в этом вопросе. По окончании докладчик, он же председатель собрания Лёва Троцкий, безо всякого обсуждения доклада поставил на голосование: кто за позицию Троцкого по вопросу о профсоюзах? Не поняв и наполовину политической сущности дела, тем более что о ленинской позиции умышленно даже не было упомянуто, большинство механически подняло руки. На губах Лёвки блуждала торжествующая улыбка. — «Кто против?» Поднялись две руки: Николая Владимирского и моя. Злобным тоном Лёвка обратился почему-то только ко мне: — «Мотивируй, почему голосуешь против большинства?» — «Нечего мне мотивировать, — ответил я, — и ни причём тут твоё большинство. Я считаю правильной только линию Ленина и против неё никогда не пойду». Побледнев от злости, Лёвка выкрикнул: — «Я буду ставить вопрос о твоём исключении из ячейки!» — «Ставь, пожалуйста, но по-тво́ему всё равно не будет!» На собрании я вёл себя храбро, но когда вскоре тем же большинством был исключён из ячейки, у меня всё-таки на душе кошки скребли. Мне было обидно, когда я поведал Анне Ильиничне о постигшей меня неудаче: — «Нет, просто зло берёт на то, что я ещё не так политически силен, чтобы бороться с ним! А что теперь Владимир Ильич скажет?», — и я вопросительно взглянул на Анну Ильиничну. Анна Ильинична ответила мне мне словами сочинённого ею стихотворения. «Всё в мире зреет постепенно, Даётся лишь одной борьбой; Чего ты хочешь непременно, За то борися всей душой. За всей истории идеи, За всякий в мире идеал Боролся смело, не робея, Тот, кто прихода их желал!» — «Я думаю, Горушка, что и Володя на моём месте сказал бы приблизительно то же, что и я», — добавила она, чтобы успокоить меня. Оказалось, что она не ошиблась. Когда я несколько дней спустя зашёл, как обычно, в кабинет Владимира Ильича, он встретил меня как-то особенно внимательно и приветливо. Я догадался, что Владимир Ильич знает уже о моём исключении из комсомола, и после одного-двух наводящих вопросов он сказал: — «Ничего, пусть это тебя сильно не смущает. Против всех говоришь, вместе с Колей голосовали? Здорово! А сейчас не изменил своего мнения? Нет? Считаешь, что правильно поступили? Вот это важно; а то, что вы вдвоём оказались как бы в…

10 мая 2022 в 19:06

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«..Летним днём 1920 года раздался звонок у парадной двери. Как всегда, промчавшись по коридору, я открыл дверь. Передо мной стоял неожиданный гость — Владимир Ильич. Он не бывал ещё ни разу в нашей квартире на Манежной улице. — «Анюта дома?» — спросил он, заходя в переднюю. — «Дома, дома, пойдёмте», — потащил за руку я его в комнаты, сияя от радости, и закричал: — «Анна Ильинична, смотрите, кто к нам пришел!» Анна Ильинична поспешила навстречу из своей комнаты и, увидев брата, нежно обняла его и поцеловала. Держа в одной руке какую-то книгу, Владимир Ильич поцеловал сестре руку и обнял второй рукой её так, что Анна Ильинична слегка оторвалась от пола, и они подошли к дивану и сели. — «Как же это ты, Володюшка, хоть бы позвонил, что собираешься нас навестить. Ведь мог и не застать случайно», — сказала Анна Ильинична. — «Да что же предупреждать, не на званый пир же пришёл, да и рядом совсем. Я ведь случайно. Вышел прогуляться да и махнул от своей охраны через Троицкие ворота. Зашёл поглядеть, как вы устроились», — возразил Владимир Ильич, осматриваясь, и шутя добавил: — «Да вы, я вижу, куда просторнее живёте, чем мы на своей верхотуре!» И я тут вмешался в разговор: — «А что, переселяйтесь к нам! Мы вам самую большую комнату отдадим, да ещё с какой картиной! Уральские горы!», но в этот момент раздался снова звонок. Анна Ильинична насторожилась и встревожено посмотрела на брата, который вдруг весело расхохотался, закинув голову. — «Ты что, Анечка? Держу пари, что это мои «хвосты» потеряли меня в Кремле и теперь разыскивают! Узнай там, Гора, кто это?» Мы его, конечно, поняли: «хвостами» он иронически называл свою охрану, с присутствием которой после покушения в 1918 году ему пришлось мириться, хотя он по-прежнему ворчал и считал её вовсе ненужной. Действительно, когда я спросил через дверь: «Кто там?» — послышался голос Роберта Габалина, начальника охраны: — «Это я, Гора!» Я открыл дверь. Роберт встревоженным голосом спросил: — «Скажи, пожалуйста, Владимир Ильич у вас?« — «Здесь, у нас. Он только несколько минут как пришёл». — «Ну, слава богу, а то мы с ног сбились, потеряли его. Понимаешь, взял и ушёл потихоньку из квартиры через чёрный ход, а наши ребята не проследили и потеряли его из виду. Хорошо, догадались у часовых спросить в Троицких воротах. Ты ему ничего не говори, что я здесь», — попросил Габалин, но я не выдержал и рассмеялся. — «Да он сам раньше нас догадался, что это вы его разыскиваете, кто ещё может быть?» Выслушав мой рассказ о его поисках, Владимир Ильич только посмеялся. Анна Ильинична стала ругать брата за его пренебрежительное отношение к своей безопасности. На его жизнь покушались не раз. Время было тревожное, обстановка — напряжённая, опасность подстерегала всюду. Иностранные и белогвардейские агенты шныряли по Москве, учиняя диверсии, совершали убийства партийных и государственных руководителей, дипломатических представителей. Был случай, когда бандиты напали на машину Ильича в Сокольниках, на окраине Москвы, высадили всех и уехали, к счастью никого не тронув. В другой раз, это было при мне, мы ехали в Горки в большой открытой семиместной машине. Впереди сидели шофёр Степан Гиль и Роберт Габалин; на приставном кресле, как всегда, Владимир Ильич — это было его излюбленное место, — на заднем сиденье располагались Мария Ильинична и я. При выезде на Серпуховское шоссе у деревни Нижние Котлы, перед железнодорожным мостом, дорогу машине преградила группа вооружённых лиц, одетых в штатское, и, когда мы остановились, потребовала документы. Шофёр тихо сказал одному из них, видимо старшему, подошедшему к машине с револьвером в руке: «Это — Ленин! Пропускайте!». И тот вооружённый человек крикнул своим: — «Отставить, товарищи!», чтобы они опустили оружие, и, сунув голову под брезентовый верх, узнал Ильича. — «Простите, товарищ Ленин, что задержали вас; рабочий патруль, проверяем... мало ли кто!..» Мы спокойно тронулись дальше в путь, и я заметил при этом, как Мария Ильинична прятала в сумочку небольшой дамский браунинг: она уже была с опытом от прошлого раза с бандитами, и на этот раз готова была с оружием защищать своего брата. Тем временем я жил в Кремле, и периодически мне становилось скучно. Вообще я был понятливый, однако часто позволял себе вольности. Один раз я устремился в кабинет к Владимиру Ильичу, но меня не пустили чекист по пути. Он сказал, что товарищ Ленин занят. А я наглым образом проскользнул и стал убегать от погони. Я бесцеремонно вбежал в квартиру Ленина и направился в его кабинет, а чекист не отважился за мной туда пройти. Я заглянул в кабинет Владимира Ильича, а он стоял у окна, оперевшись рукой на стену, а вторую руку заложив в карман брюк. И тихо подкрался и решил резко повиснуть на его руке, на которую он опирался, как на турнике. Я подпрыгнул и повис всем весом, а рука Владимира Ильича оставалась на месте и даже не сдвинулась под тяжестью. Владимир Ильи повернулся и улыбнулся. Он сказал, заметил меня с самого начала в отражении стёкол. Я засмеялся и продолжал висеть на его руке, полностью оторвавшись от пола и раскачиваясь. Только потом я вспомнил: это же я качался на той руке, которая когда-то была ранена! Я спрыгнул и испугался – вдруг хуже сделаю. Владимир Ильич только ещё больше захохотал и спросил, сколько же я вешу. «Пятьдесят!», сказал я. Ильич ответил: «Ну что ж, я этого как-то не заметил. Никакого дискомфорта не почувствовал. Можешь ещё покачаться», и оставил руку в том же положении. Я покачался немного и предложил Владимиру Ильичу пойти попить чаю...».

10 мая 2022 в 19:07

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Владимир Ильич был неизменно аккуратным и строгим, требовательным как по отношению к окружающим работникам, так и к самому себе. Он мог быть справедливо жёстким и суровым, когда этого требовали интересы революции, интересы государства. Например, когда работники допускали серьёзную халатность или замедляли общий процесс, то, конечно, Владимир Ильич был с ними строг. Но как только работники исправляли положение, они неизменно слышали похвалу от него. В нём совершенно отсутствовали элементы эгоизма и честолюбия: Ленин оставался простым и для всех доступным. Его обращение с людьми покоряло своей непосредственностью; его личная скромность, чуткость и заботливость до мелочей заслуживают того, чтобы быть примером для любого работника — большого и малого. Все, кому привелось в жизни хоть раз встретиться с Лениным и побеседовать с ним, с необычайной теплотой вспоминают о его чуткости и заботливом отношении к человеку. Курсант Барменков, который нёс в Кремле караульную службу, получил летом 1921 года письмо от своих родителей, тамбовских крестьян. В письме они сообщали, что их постигло несчастье: во время пожара сгорела хата, и в огне погибло всё имущество. Расстроенный Барменков написал письмо Ленину о помощи и попросил своего друга Шлика, исполнявшего обязанности разводящего кремлёвский караул, попробовать передать письмо родителей и его заявление товарищу Ленину каким-нибудь способом. Шлик искал подходящего случая. В один из дней он передал оба письма в тот момент, когда Владимир Ильич просто шёл утром по коридору в свой кабинет. Не прошло и двух недель, как Барменков получил новое письмо, на этот раз радостное. Его старики сообщали, что по какому-то распоряжению из Москвы волостной исполком предоставил им денежную помощь и выделил лес на постройку новой избы. Оказалось, что это было результатом личного вмешательства Владимира Ильича, принявшего переданные письма от курсанта Барменкова к сведению. Таким же чутким был Владимир Ильич и в семейной жизни. В течение 7 лет мне приходилось соприкасаться с ним в домашней обстановке, и я никогда не забуду, как отечески внимательно и заботливо относился он всегда к своим близким, в том числе и ко мне. Известно, что условия жизни в период военного коммунизма, когда повсюду царила разруха, отличались многими несообразностями, отсутствием привычного порядка. В начале 1920 года, через год после смерти Марка Тимофеевича, Анна Ильинична собралась съездить в Петроград— навестить родные могилы на Волковом кладбище. Узнав об этом, Владимир Ильич уговорил сестру взять на всякий случай его записку, нечто вроде охранной грамоты, чтобы мы могли без особых приключений совершить эту поездку и возвратиться благополучно в Москву. Адресовалась записка тогдашним петроградским руководителям и «всем товарищам железнодорожникам». Текст её, написанный рукой Ильича, гласил: «Прошу оказать содействие для скорейшего (это слово было дважды подчеркнуто) проезда из Москвы в Петроград и обратно Анне Ильиничне Елизаровой и её приёмному сыну Георгию Лозгачёву. С коммунистическим приветом Вл. Ульянов (Ленин)». Не оставлял Владимир Ильич без внимания и некоторые мои просьбы. Ответственные работники Совнаркома, в том числе и сам Владимир Ильич, пользовались пропусками в Кремль иного образца, нежели остальные сотрудники. Невинное мальчишеское тщеславие подмывало меня получить такой пропуск с золотыми буквами на обложке. И вот в конце 1920 года, когда истекал срок действия пропусков, я зашёл в кабинет к Владимиру Ильичу, предварительно убедившись, что у него нет посетителей, и с гордым видом заявил: — «Владимир Ильич, у меня пропуск кончается! Нужно новый!». — «Ну что же, я скажу, чтобы выписали новый, раз кончается», ответил мне Владимир Ильич. Я подошёл поближе и, поглядывая на него, и замялся, потирая ногой об пол и заложив руки за спину». — «Ну, говори, что у тебя там ещё на уме, что-то никак не выговоришь...», — улыбнулся Владимир Ильич. — «Да..просто... просто тут мне хочется, такой же пропуск чтобы был, как у вас, красивый и обязательно с золотыми буквами, и чтоб я везде мог с ним протиснуться...». Владимир Ильич весело рассмеялся: — «Я уже по глазам вижу, что ты не просто так стоишь, мнёшься!» — И нажал кнопку звонка. Вошла Лидия Александровна Фотиева, секретарь Владимира Ильича. Продолжая смеяться, Владимир Ильич обратился к ней, показывая на меня: — «Вот вам, пожалуйста, Лидия Александровна! Пришёл Горка и требует наркомовский пропуск, чтобы был такой же, как у меня, да с золотыми буквами... Придётся дать, как вы думаете? Выпишите ему, пожалуйста, новый пропуск, так и быть». Обрадованный, я быстро подбежал и обнял Владимира Ильича, прижавшись щекой к его плечу, и помчался за Лидией Александровной. Владимир Ильич добродушно улыбался и махнул мне рукой, принимаясь за прерванную работу. В начале 1921 года мне было уже 15, и, завидуя некоторым своим сверстникам, я признался Анне Ильиничне, что мне страшно хотелось бы иметь велосипед. Она разочаровала меня своим ответом: — «Ну где же его взять, Горушка? Их ведь не продают, да и стоит он, верно, немалые деньги». Я больше не возобновлял этого разговора, поняв, что не так-то легко Анне Ильиничне исполнить моё желание. Пришлось забыть об этом. Вдруг в один прекрасный день на квартиру приводят велосипед... Я обращаюсь к Анне Ильиничне: — «Это вы мне достали велосипед?» — «Нет, не я! А ты доволен подарком?» — «Ой, ну как же, конечно! Мне давно хотелось! Но кто же тогда, скажите, пожалуйста?» — «А про Володю ты забыл? Это он, эт его подарок. Дошёл до него слух случайно, что ты очень уж мечтаешь о велосипеде, ну и решил он тебе сделать это удовольствие. Не забудь поблагодарить его!» Я бросился к телефону, вызвал кабинет Владимира Ильича и с жаром стал благодарить его за замечательный подарок. Он только добродушно смеялся в ответ. С этим велосипедом, однако, в первый же день получился конфуз. Позабыв о необходимости приобрести для него номер, как это положено, я принялся беспечно разъезжать по московским улицам, что и привело к печальному результату: первый же попавшийся милиционер отобрал у меня велосипед и сдал его в отделение…

10 мая 2022 в 19:09

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«Я каждый день бегал по Кремлю, разглядывая всё и всех. Часто я делал личные просьбы Владимиру Ильичу. Единственное, что мне не удалось от него дождаться – это партию в шахматы – у него на это совсем не оставалось времени. Однажды я забрал к Владимиру Ильичу не вовремя – он стоял с Семёном Будённым и что-то отмечал на карте. Забежав на порог кабинета, я увидел происходящее и собрался уходить. Но Владимир Ильич увидел меня и позвал к себе, спросив, что случилось. Я объяснил, что просто хотел в шахматы сыграть, и извинился. Владимир Ильич улыбнулся, но вежливо мне объяснил, что сейчас он занимается ситуацией на фронтах. К Владимиру Ильичу подошёл Семён Михайлович Будённый, и что-то сказал Владимиру Ильичу на ухо, глядя при этом на меня. И тут Владимир Ильич как-то засиял и сказал мне: – «А давай мы тебя перепоручим Дмитрию Ильичу? Как ты на это смотришь, Гора?». И я воскликнул: «Как? Он же в Крыму!». Владимир Ильич заулыбался и сказал: – «Ан-нет, товарищ Гора. Он уже приехал и находится здесь! И между прочим он сейчас в вашей квартире – сегодня приехал!». А засветился и побежал домой. Там меня встретила Анна Ильинична и подтвердила, что Дмитрий Ильич приехал. Я побежал обнимать его. Он привёз мне подарки разные, и разрешил мне взять свою боевую саблю, а я красовался с ней перед друзьями. Дмитрий Ильич окончательно покинул Крым в конце 1921 года и по приезде в Москву поселился со своей супругой в нашей квартире на Манежной улице. Когда я прибежал к нему, я увидел, что характер его за прошедшие годы почти не изменился, это был по-прежнему живой и общительный человек. Мне шёл шестнадцатый год; я становился, по выражению Дмитрия Ильича, «маленьким мужчиной», которому заметно недоставало мужской дружбы и мужского влияния, особенно после смерти Марка Тимофеевича. Он как-то научил меня стрелять из настоящего ружья. Сижу я за уроками. Тут из соседней комнаты заглядывает Дмитрий Ильич. Он стоял в пороге, держа в зубах сигарету и как-то лукаво на меня смотрел, практически улыбаясь: «Ну что? Все тетради исписал?», спросил вдруг он. Я подбежал и показал сочинение и с гордым видом сообщил, что уроки сделаны. Дмитрий Ильич проверил мою тетрадь, заметил одну ошибку и сказал: «Пострелять хочешь?». У меня загорелись глаза и я естественно согласился, и даже как-то заикаться начал. – «Ну, тогда давай за мной!», сказал мне он. Мы пошли и поднялись на кремлёвскую стену. Дмитрий Ильич по пути захватил мимо проходящего красноармейца с винтовкой. Показав мне, как всё устроено, Дмитрий Ильич предоставил мне шанс пострелять. На звуки стрельбы сбежались местные ребята. Они все кричали мне снизу с восторгом. Они все поднялись к нам на кремлёвскую стену и стали набрасываться на Дмитрия Ильича с мольбами дать пострелять. Дмитрий Ильич докуривал сигарету, оглядел ребят и разрешил им всем поочерёдно пострелять. Ребята были в восторге. Правда, потом сбежались их кремлёвские мамы, и Дмитрий Ильич поторопил нас и предложил... убежать. И мы все скрылись вместе с ним. Дмитрий Ильич дружил со мной, всегда меня поддерживал. Может быть, поэтому я так крепко привязался к Дмитрию Ильичу. Дмитрий Ильич, как и Владимир Ильич, был не только страстным охотником, но и отличным шахматистом. Память у него была феноменальная; для него, например, не представляло труда играть вслепую, не глядя на доску, а всего лишь называя шахматные координаты. Он частенько приходил ко мне в комнату, ложился на широкий диван, закуривал, и вдруг предлагал сыграть партийку-другую в шахматы, говоря: «Слушай, Горка, а как насчёт сразиться в шахматки?». Я естественно был этому рад, усаживался за свой стол, расставлял на доске фигуры, и, как положено, мы загадывали, кому играть белыми, кому — чёрными. Дмитрий Ильич задавал убийственный вопрос, от которого страдало моё самолюбие: — «Ну, так сколько тебе дать вперёд?» Это означало, что мой партнёр, зная о своём превосходстве, ещё до начала игры великодушно предлагал лишить себя одной крупной фигуры, а то и двух, чтобы уравнять силы и повысить мои шансы. Пытаясь соблюсти достоинство, я протестовал: — «Дмитрий Ильич, ну что это за игра будет, совестно же!» Но он на меня как-то улыбчиво смотрел с сигарой в рту и произносил: «Ну давай же, снимай у меня любые фигуры». И я тут же сдавался – снимал с доски какие-нибудь фигуры противника, чтобы у меня стало целых фигур больше. Бесполезное дело: всё равно я неизбежно проигрывал! Лёжа на диване вверх лицом, закинув ногу на ногу, Дмитрий Ильич курил и, глядя в потолок, диктовал мне ходы вслепую. А я всё удивлялся, как же это он мог их запомнить и следить за положением фигур на доске, которая стояла передо мной? Во время игры Дмитрий Ильич мог разговаривать со мной о совершенно посторонних вещах, и всё-таки помнил каждый ход. Мало того, он ещё ловил меня на ошибках и предупреждал об опасности. Также Дмитрий Ильич милостиво разрешал мне брать ход назад. Я старался изо всех сил, но в результате получал мат. Редко-редко мне удавалось выиграть партию, а если я оказывался способен на серьёзное и длительное сопротивление, Дмитрий Ильич радовался вместе со мной, а я забывал, что он-то вёл всю партию без своей королевы или пары сильных фигур, то есть поддаваясь мне. Помимо обычной игры, Дмитрий Ильич очень любил придумывать шахматные задачки и заставлял меня решать их самостоятельно. Шахматист из меня серьёзный не получился, но под влиянием таких людей, как Мария Александровна (мать Ленина), Марк Тимофеевич и Дмитрий Ильич, я навсегда полюбил эту умную и серьёзную игру. К сожалению, мне ни разу не приходилось наблюдать шахматной баталии между Владимиром Ильичем и Дмитрием Ильичем. У Владимира Ильича не находилось свободного времени для этого, и для меня так и осталось неизвестным, кто из двух братьев был сильнее за шахматной доской. Как-то я спросил об этом Дмитрия Ильича: «А кто же из вас сильнее играет?». Дмитрий Ильич отвечал: «Ну, как сказать... Бывало по-разному. Но однажды в заграничном шахматном кафе мы с Володей заказали выпить – он кофе, я вино, и начали сражаться в шахматы. Играли около восьми часов, пока не вышла ничья!». Тогда я понял, что оба брата, похоже…

10 мая 2022 в 19:10

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«Весной 1922 года я завершил среднее образование, впервые за все время проведя четыре года в стенах одной и той же школы. К этому времени я изучил ещё и латинский, прослушав курс в добровольной группе. Анна Ильинична поинтересовалась как-то, не желаю ли я познакомиться с английским языком. Я согласился довольно равнодушно и на протяжении трёх месяцев ходил по вечерам к одной полуслепой старушке, Елизавете Циммерман, англичанке по рождению, бывшей замужем за поляком, дальней родственнице наркоминдела Г. В. Чичерина — что-то вроде двоюродной тетки. За короткий срок я усвоил основы грамматики и правописания, одолел трудное английское произношение и научился беглому разговорному языку, не задаваясь даже вопросом, для какой цели всё это мне нужно. Я и не подозревал, что об этом за меня заранее подумали Анна Ильинична и Владимир Ильич. В середине лета я уехал в Саратов погостить у родных. Не прошло и месяца, как мы получили телеграмму довольно странного содержания: «Выезжай срочно, чтобы поспеть на морской пароход. Высылаю тридцать рублей на дорогу. Елизарова». Я терялся в догадках: о каком пароходе (а главное— морском!) говорится в телеграмме? Единственное, что мне в конце концов пришло в голову, это то, что Анна Ильинична собралась съездить куда-то за границу и хочет взять меня с собой. «Куда же? Наверное, во Францию, — почему-то решил я. — Эх, да ведь это же было бы замечательно!» Не дожидаясь моего возвращения, Анна Ильинична уже начала готовить меня в дорогу, пересматривая и приводя в порядок мой гардероб. Однако приехав, я не заметил, чтобы Анна Ильинична сама готовилась к путешествию. После обеда раскрылись все тайны и загадки. — «Ты в этом году закончил среднее образование, Гора, — начала приёмная мать, усадив меня около себя на диван, — и мне хотелось как-то особенно отметить это немаловажное событие в твоей жизни. Я решила посоветоваться с Володей, и знаешь, что за мысль пришла ему в голову? Володя мне сказал: «А что ты скажешь насчёт поездки за границу? Не пассажиром, конечно, а, например, простым матросом? Теперь это, пожалуй, можно будет обмозговать. Пусть потрудится наравне с другими, всё-таки ему уж семнадцатый год, не маленький, вот и будет у него приятное с полезным». Я подумала, что Володя прав. Понимаешь ли, мы этот вопрос давно уж обсуждали. Самое трудное было для меня решить, куда же именно отправить тебя. Я специально поехала для этого в Петроград и разговаривала там с одним руководящим товарищем из Балтийского пароходства — Иваном Ионовичем Яковлевым, и он привёл мне несколько возможных вариантов, которые один за другим пришлось отвергнуть, и вот почему. Пароход «Декабрист» пойдет в Аргентину, в Южную Америку, но, честное слово, я что-то просто побоялась тебя так далеко послать. Другой — «Трансбалт»— отправится вокруг Европы и Азии в рейс до самого Владивостока...» — «Эх, мне бы такое путешествие проделать,— вырвалось у меня, — вот интересно!» — «Да, сама знаю, что интересно, но ты представь себе, ведь «Трансбалт», проделает этот путь чуть ли не за полгода! Ты, я надеюсь, не отказался от намерения учиться дальше? Год-то пропадёт, июль месяц у нас сегодня, а не январь». И этот вариант пришлось отвергнуть. — «Когда я вернулась обратно, — продолжала Анна Ильинична, — мы решили остановиться вот на чём: поскольку Советская Россия уже наладила торговый оборот с Англией, ровно через четыре дня отправляется с грузом леса в Лондон торговое судно «Карл Маркс». Если ты не прочь, можешь на нём совершить плавание в качестве матроса, как член команды. Тебе даже и жалованье будут платить, как рядовому матросу. Зато, конечно, ты и работать должен будешь, как и все, ничем не отличаясь от других. Ну, как ты решаешь? — «На службу? Да что там спрашивать меня? — воскликнул я.— Поеду, конечно, кем угодно поеду!» — «Ну, тогда имей в виду: завтра же нужно выезжать в Петроград, не теряя времени. «Карл Маркс» возвращаться будет через два-три месяца». Я был в возбуждённо-радостном настроении. — «Ну и ну! Здорово! — все ещё не мог я прийти в себя. — Так вы, значит, давно уже все с Владимиром Ильичем обсудили! А мне-то невдомёк, что это Анна Ильинична агитирует меня английский язык учить, с ребятами из коминтерновской молодёжи вдруг знакомит, английские газеты выписала — практиковаться в чтении! Я только сейчас всё по-настоящему понял. Большое спасибо вам!» — И я от души расцеловал Анну Ильиничну. — «Это Володю в первую очередь надо благодарить,— сказала Анна Ильинична, — я без него ничего не сумела бы сделать. Но поблагодаришь, когда возвратишься, а сейчас надо поспешить со сборами, некогда в Горки ехать, да и Володя все ещё прихварывает что-то, переутомился». — «Теперь вот ещё что, — добавила она, — мы наметили в спутники тебе Мишу Ленгника. Его отец, Фридрих Вильгельмович дал своё согласие. Миша постарше тебя, а главное — посерьёзнее, ты же у меня частенько легкомысленным бываешь, а с Мишей я буду поспокойнее за тебя. Одно плохо: Миша совершенно не знает английского языка. Тут уж придется тебе быть за старшего и помогать ему» Через несколько дней груженное лесом чуть ли не до трубы торговое судно «Карл Маркс» водоизмещением 5000 тонн покинуло Петроградский порт и по Морскому каналу взяло курс на видневшийся в утренней дымке Кронштадт. На его борту отплывали в качестве матросов я Георгий Елизаров, и друг мой, Михаил Ленгник. Мы уже чувствовали себя «морскими волками». Семисуточный переход до берегов Англии, сопровождавшийся порядочной качкой, я выдержал превосходно. Мои скромные познания в английском языке безусловно пришлись как нельзя более кстати. Прогулки по Лондону и знакомство с его достопримечательностями, посещение Гулля, где наш «Карл Маркс» грузился углём, поездка через Кильский канал с его двенадцатью воздушными мостами, шторм в Балтийском море — все это наполнило меня, 16-летнего юношу, неизгладимыми впечатлениями. Отправив меня в плавание, Анна Ильинична под именем Анны Ивановны Егоровой выехала тоже за границу, в Латвию (Прибалтика тогда ещё не входила в Советский Союз), подлечиться в санатории на Рижском взморье, откуда вела переписку со мной через наше торгпредство в Лондоне…

10 мая 2022 в 19:13

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«..За девять лет обучения я вынужден был переменить шесть школ. Учился я в годы, насыщенные такими значительными событиями, как первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции. В период 1918—1921 годов в школе, как и всюду, царил настоящий хаос. Всё это не могло не отразиться на качестве обучения, и, посоветовавшись с Анной Ильиничной, я решил затратить ещё год на улучшение своего общего образования, поступив сразу на последний курс рабфака при механико-электротехническом институте. Это одновременно давало возможность быть принятым в вуз без вступительных экзаменов. Владимир Ильич одобрил наш план и потом живо интересовался моими успехами, расспрашивая обо всём, что касалось учёбы. Расспрашивая меня о том, в чём я в настоящий момент нуждаюсь, Владимир Ильич вызвался помочь необходимой литературой, которую не всегда было легко приобрести. — «Тут мне, знаешь, приходит масса всяких книг,— сказал он, — посмотри, может быть, кое-что и для тебя найдется полезного?» Пользуясь разрешением Владимира Ильича, я довольно бесцеремонно копался у него в шкафах, ища нужные мне книги и пособия. Вряд ли ему могло быть по душе подобное хозяйничание. Однако он за мою бесцеремонность никогда меня не ругал и терпеливо всё мне объяснял – что можно а что нельзя. Во время одного такого визита, когда я наглым образом лазил у него по шкафам, Владимир Ильич, указав на нижнее отделение стоявшего у входной двери шкафа, заявил: — «Гора, видишь тот крайний шкафчик внизу, слева? Это будет твой шкафчик, и здесь ты можешь в любое время выбирать, что тебе нужно из книг». — И, улыбнувшись, так как вид у меня был недоумевающий, он добавил: —«Я сам буду туда откладывать все книги, которые могут оказаться подходящими и полезными для твоих занятий на рабфаке. Только не забывай, если меня не будет, показывать Лидии Александровне, что берёшь: она запишет себе для порядка». Объяснив всё это, Владимир Ильич добродушно рассмеялся, откинулся на спинку стула и добавил, лукаво прищурившись и погрозив мне пальцем: — «И давай договоримся, чтобы больше по всем шкафам самовольно не лазить! Согласен?» — «Ну еще бы! — воскликнул я. — Да вы бы давно мне так сказали! Я всё понял!». — «А теперь иди, Горка, — взглянув на часы, посерьёзнел сразу Владимир Ильич. — Ко мне сейчас должны прийти с деловыми разговорами». В середине 1956 года мне пришлось впервые ознакомиться с небольшой запиской Владимира Ильича, адресованной Анне Ильиничне. Записка, по-видимому, относится к концу 1922 года. В ней говорится о книге, скорее всего по политэкономии, которую я просил Владимира Ильича достать для меня. «Дорогая Анюта! Вышло вот что: Оказалось, что книга эта – из «Соц. Академии», откуда книги запрещено давать на дом. Для меня сделали исключение! Вышло неловко, — по вине моей, конечно. Надо теперь особенно строго присмотреть за тем, чтобы Гора быстро и дома книгу прочел и вернул. Если надо, я могу поручить поискать в другом месте,— чтобы книгу эту мне достали в собственность. Твой В.У.». Подчеркивания в тексте записки были сделаны самим Владимиром Ильичем. Увидев такую записку через 32 года после смерти Ленина, я был тронут до глубины души тем, как он обо мне заботился». Ну вот, гляньте, аноним, какие воспоминания у ребёнка! А вы всё очерняете! Хотела б я вашу харю увидеть! Свинья вы!

11 мая 2022 в 00:37

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

В середине лета 1923 года я, как обычно, приехал в Горки на летний отдых, успешно окончив рабочий факультет. Встретив меня, Мария Ильинична, без сомнения догадывавшаяся о моей обиде (что меня не допускают к Владимиру Ильичу), решила начать серьезный разговор. — «Видишь ли, Гора, мне кажется, ты плохо представляешь себе степень серьёзности состояния Владимира Ильича. Он был настолько опасно болен последние месяцы, что то «значительное улучшение», о котором было позволено объявить в печати, ещё не означает окончательного поворота к полному выздоровлению.: Поэтому до сих пор к нему почти никто не допускается. Всякий новый человек, хотя бы и близкий, которого Володя не видел продолжительное время, может вызвать в нём волнение, а всякое волнение не только вредно для него, но может оказаться даже опасным. Я думаю, что ты уже достаточно взрослый, чтобы понять всё это». Я утвердительно кивнул головой, и Мария Ильинична продолжала: — «Я хорошо знаю, что ты очень привязан к Володе и что тебя огорчает невозможность видеться с ним. Пока ещё нельзя этого, Гора: Володино здоровье дороже всего. Больше того, я хочу предупредить тебя вот о чём. Владимир Ильич каждый день совершает прогулки по парку; возят его в кресле: сам он сейчас не может ходить. Ты, я знаю, тоже часто в парке гуляешь. Так вот, я прошу тебя ни в коем случае не встречаться с Володей, если ты действительно его любишь». Я воспринял эти слова очень серьёзно – я ни в коем случае не хотел, чтобы из-за меня Владимиру Ильичу стало хуже – я его и Анну Ильиничну любил ещё больше, чем родных родителей, живших в Саратове. В последующие дни я старался забираться в такие уголки, куда, по моему мнению, не могли завезти больного Владимира Ильича. И, несмотря на предосторожности, я всё-таки увидел его. Я сидел на боковой, или косой, как ее ещё называли, аллее в глубине парка на скамье, считавшейся у нас любимым местом отдыха Владимира Ильича. В отдалении от большого дома, в затишье, словно оберегаемая широкими лапами высокой ели, полускрытая скамья в самом деле располагала к задумчивому отдыху и спокойным размышлениям. И я не сразу расслышал приближавшиеся со стороны большой аллеи голоса. Вскочив с места, я быстро спрятался за толстым стволом ели, замаскированный спускавшимися до самой земли ветвями. В нескольких шагах от меня провезли в больничном кресле на колесах Владимира Ильича. Коляску вёз старый чекист Паккалн; рядом шёл молодой дежурный врач Николай Семёнович Попов в повёрнутой козырьком назад кепке и с ореховым прутиком в руках. Наклоняясь к больному, он что-то говорил про грибы. Я догадался, что они развлекаются поисками грибов, которые обильно росли в этой части парка. От волнения колотилось сердце, хотелось выскочить и обнять своего дядю, но я не пошевельнулся, помня наказ Марии Ильиничны. В другой раз я избрал для прогулки противоположный конец парка, возле беседки на шести колоннах, с круглым зеленым куполом. Отсюда с холма открывался вид на деревню Горки и на Подольское шоссе; вдали виднелся железнодорожный мост через р.Пахру. На залитой солнцем лужайке красовалась цветочная клумба с высокими душистыми флоксами, окаймленная белыми нарциссами. Я решил нарвать небольшой букет для Владимира Ильича, зная, что он очень хорошо относится к цветам, и принялся собирать нарциссы. Нагнувшись, чтобы сорвать цветок, я не заметил, как из-за беседки на лужайку вывезли Владимира Ильича, а когда заметил, то было уже поздно. На этот раз за коляской шли Мария Ильинична, Надежда Константиновна и профессор Розанов, в белом халате, с засученными по привычке хирургов рукавами. Розанов слегка улыбнулся при виде оторопевшего парня. Мария Ильинична, строго посмотрев на меня, поняла, что мне невозможно было скрыться, и только молча сделала предостерегающий знак. Широко раскрыв глаза, я остался стоять на месте, растерянный, но дико довольный в душе этой новой встречей. Владимир Ильич, одетый в белую летнюю рубашку с расстегнутым воротом, сидел в кресле, и, показывая рукой вперед, просил везти дальше. Голову его прикрывала старенькая кепка. Правая рука как-то неестественно лежала поперек колен... Владимир Ильич, видимо, не заметил меня, хотя я стоял на открытом месте посредине поляны. На глаза навернулись непрошеные слезы; цветы выпали из рук от того, что мне нельзя пока с ним видеться, от того, что время не пришло, и я жутко расстроенный медленно поплёлся обратно к дому... Я пожелал поступить в Петроградский политехнический институт. Выехал в Петроград и был зачислен студентом механического факультета. Анна Ильинична в письмах сообщала, к моей радости, что в состоянии здоровья Владимира Ильича намечается явное улучшение. 21 декабря 1923 года (за месяц до смерти Владимира Ильича) я получил возможность поехать на зимние каникулы домой. Через пару дней после приезда Анна Ильинична удивила меня приятным сообщением: — «Знаешь, Горушка, мы сегодня в Горки поедем, к Володе в гости, так что ты никуда надолго не уходи». Я просто опешил от неожиданности. — «Как — в гости? — удивился я. — Разве к нему можно теперь?» — «Теперь уже можно, — улыбнулась Анна Ильинична. — Володя последнее время хорошо себя чувствует, так что тебе можно будет повидаться с ним. Ты рад?» Вместо ответа я обнял и расцеловал её. Лучшего подарка и представить было нельзя...»

11 мая 2022 в 00:39

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Путешествие в Горки мы проделали в автосанях, одевшись потеплее. Нас радушно встретили Надежда Константиновна, Дмитрий Ильич и Мария Ильинична. За большим круглым столом было уже накрыто к ужину, и ожидали лишь Владимира Ильича. Я страшно волновался. Наконец у входа в зал показалось знакомое передвижное кресло, на котором сидел радостно улыбающийся Владимир Ильич, свежий, побритый. Выглядел он бодрым и оживленно-весёлым; словом, был прежний, как всегда, такой привычный, каким я его видел в Кремле. Ничто в его внешности не напоминало изменившегося, исхудавшего человека, виденного мною несколько месяцев назад на дорожках парка. А о его болезни мне напоминала только лежавшая по-прежнему безжизненно на коленях правая рука, да это кресло. Не глядя на это, вообще было трудно догадаться, что Владимир Ильич болел. Мария Ильинична предупредила заранее брата о моем приезде, и он ещё издали, улыбаясь, приветствовал меня отрывистым, чуть задыхающимся голосом. Много раз, мысленно представляя себе нашу встречу, я думал, что брошусь к Владимиру Ильичу, обниму его; хотелось много сказать ему хорошего-хорошего... И вдруг словно кто-то сковал мой язык, мои движения (может, смутило меня то, что все смотрели на нас в эту минуту – ведь выглядели мы оба как люди, не видевшие друг друга полвека!). Только за столом, кажется, я пришёл в себя и обрёл дар речи. Благодаря вниманию Марии Ильиничны мой прибор оказался рядом с прибором Владимира Ильича, и во время ужина я не столько ел, сколько глядел счастливыми глазами на него, рассматривая заново каждую чёрточку на лице, радуясь знакомой милой улыбке и его неиссякаемой жизнерадостности – глаза и улыбка были те же. Не без некоторой гордости рассказал я Владимиру Ильичу, что за прошедший год успел окончить рабфак и стал настоящим студентом, учусь в Петрограде. — «Только у нового студента легкомыслия ещё многовато, Володенька, — улыбнувшись, заметила Анна Ильинична, — помнишь их путешествие в Англию прошлый год на торговом судне «Карл Маркс»? Горка же вернулся просто влюблённым и в море, и в этот пароход. Осенью «Карл Маркс» пришёл из плавания и стоял на Неве; он, узнав об этом, помчался в город, позабыв даже комнату запереть, и целую неделю пропадал на корабле. А за это время у него в общежитии готовальню похитили, ту самую, что ему Манечка подарила, немецкую. Вот так настоящий студент!» Я смутился и укоризненно посмотрел на Анну Ильиничну: разоблачила, мол, меня, а Владимир Ильич громко рассмеялся, и мне было уже не так стыдно за свои проделки... Как и прошедшим летом, у Владимира Ильича была по-прежнему сильно затруднена речь, но окружающие почти всегда понимали его. За столом, как правило, вёлся живой, непринуждённый разговор на разные общие темы в весёлом тоне. Перебрасывались шутливыми замечаниями, часто обращаясь непосредственно к нему с лёгкими вопросами, но так, чтобы он мог ответить утвердительно или отрицательно, не затрудняясь сложным ответом. Родные и близкие стремились поддерживать в нём бодрость духа. Спокойно, без навязчивости окружали Владимира Ильича вниманием, незаметно создавая обстановку, при которой не подчеркивалось бы его исключительное положение. Все дни, что я провёл в Горках, я старался не разлучаться с Владимиром Ильичем, насколько это позволялось обстановкой. Он по-прежнему занимал все ту же небольшую комнату на втором этаже, которую выбрал ещё в 1918 году. По соседству, через площадку внутренней лестницы, была расположена обширная комната Надежды Константиновны (к величине которой она, кажется, никогда не могла привыкнуть). Мария Ильинична предупредила меня, чтобы я не ходил наверх, так что я вначале не знал, как проводит время Владимир Ильич в своей комнате. Проснувшись утром, он одевался с помощью дежурного медика, проходил, опираясь на палку, через комнату Надежды Константиновны, желая ей доброго утра, и шёл умываться в ванную. К завтраку, обеду и ужину он спускался по лестнице исключительно сам; и только внизу усаживался в своё кресло на колесах, на котором и въезжал в зал, свежий и улыбающийся, здороваясь с родными. Одет он был по-зимнему, в свой старенький военный френч, бывший на нём в день нашей первой встречи в Петрограде в апреле 1917 года. После завтрака, как правило, устраивалась прогулка по парку, по расчищенным от снега дорожкам, в кресле на колесах, которое толкал Петр Петрович Паккалн. Надежда Константиновна обязательно сопровождала мужа во время этой прогулки, а теперь к ней присоединился и я. Мы старались развлекать Владимира Ильича интересными разговорами и весёлыми шутками, на которые особенно была изобретательна Надежда Константиновна, очень долго болтали. Я рассказал ему всё-всё, что со мной произошло, пока я возмужал, будучи матросом на пароходе Россия-Англия. Словно по расписанию, прибегали два неразлучных больших щенка, живших у кухни санатория, и сразу же затевали бесшабашную возню, гоняясь друг за другом по сугробам. Владимир Ильич, который одинаково любил и кошек и собак, одновременно с нами весело смеялся, забавляясь кувырканьем расшалившихся щенков. Надежда Константиновна не забывала захватить в карман сахару: щенки ловко ловили на лету лакомство и, жмурясь от удовольствия, с аппетитом грызли сахар, помахивая хвостами. Ещё больше нравились Ильичу дальние прогулки, носившие ироническое название поездок «на охоту». Они заключались в следующем: тепло одетый Владимир Ильич усаживался в легкие сани, рядом с ним устраивался Паккалн, бережно поддерживая Ильича. В простых деревенских розвальнях размещалось человек 5—6 из охраны, вооруженных кто карабином, кто охотничьим ружьём. Шумная кавалькада отправлялась неторопливой рысью кататься по зимним лесным дорогам в окрестностях Горок. Можно догадываться, что, заслышав за полверсты таких «тихих» охотников, все зайцы разом разбегались. Часа через полтора или два, в зависимости от погоды, экспедиция весело и шумно прикатывала домой. Владимир Ильич сидел посвежевший, разрумянившийся от мороза, неизменно улыбающийся. Есть Владимир Ильич хотел неизменно то же самое, что подавалось и остальным, без каких-либо изысков. Несмотря на бодрящие прогулки на свежем воздухе…

11 мая 2022 в 00:54

  • Гунценхаузен
  • Пожаловаться

Подозрительный отзыв

«...Быстро и незаметно, как счастливый сон, промелькнули дни, проведенные в Горках возле Ильича. Мы успели устроить ёлку (последнюю в жизни Владимира Ильича). На ёлке были местные дети. Неописуемо в тот вечер светился Владимир Ильич от счастья. Заканчивались мои зимние каникулы; меня ждала учеба в институте. Это было 10 января 1924 года. Неохотно расставался я с Владимиром Ильичем. Долго и тепло прощался я с ним в этот день, не подозревая, что вижу его в последний раз и расстаюсь с ним навеки... Через три дня я возвратился в Петроград, исполненный глубокого убеждения, что Владимир Ильич находится на пути к выздоровлению. Я не сомневался, что хоть и не слишком скоро, но он встанет на ноги, вернётся к жизни и к работе. Я занимал небольшую комнату в общежитии коммуны водников поблизости от института. 22 января был выходной день, занятий в институте не было. С утра бесновалась вьюга. Весь Лесной район отрезан от города: не было ни писем, ни газет, улицы и трамвайные пути занесло сугробами. Разыгравшаяся непогода нагоняла тоску. Сидя один перед топящейся печкой, я не заметил, как и стемнело; разморенный жаром, я не спешил включать электричество. Так было даже лучше — устремив глаза в огонь, о чем-то думать под свист бури, швыряющей в окна целые охапки сухого колючего снега. Вспоминались прошедшие каникулы, первые в моей студенческой жизни; в голове проносились, словно меняющиеся кинокадры, картины поездки в Горки, встречи с Владимиром Ильичем, дни, проведенные в его обществе. Живо представилось его приветливо улыбающееся лицо. С удовольствием припомнил весёлый ребячий праздник и ленинский удивительный смех. Я вздохнул, помешивая горящие угли. Как-то там Владимир Ильич теперь, становится ли ему лучше? Не узнаешь ничего: газет-то сегодня не приносили... Я вздрогнул от неожиданно резкого звука открывшейся двери. Вошёл коммунар и долго обтопывал у порога налипший на валенки снег. — «Бросай печку, пошли на собрание», — сказал он. По голосу я угадал Толю Александрова, земляка-саратовца. Собрание в коммуне было явление привычное. — «Не торопи, идти-то полминуты, рядом. Погоди, сейчас печку закрою, и пойдем вместе. Какая повестка на собрании?» — спросил я, не поднимаясь с места. — «Да не в коммуне, в третьем общежитии собрание. Всего института, экстренное... Владимир Ильич скончался...» — «Что ты?» — вскочил я. — «Да, это так», — подтвердил Толя. ...По-прежнему валил густой снег; сбивая с ног, бушевал ветер. Не было и следа дорог и тропинок. Отовсюду спешили идущие на собрание студенты. Ноги проваливались в снегу, а в голове ужасная весть боролась с сознанием, упорно отказывающимся верить. Я не мог и не хотел верить в смерть того, которого так недавно видел живым и жизнерадостным, а в мозгу продолжало, как бурав, сверлить одно: «Умер, умер, умер!» Не сознавая того, что свершилось, вошёл я в клубный зал, переполненный студентами. Отдёрнулся матерчатый занавес. Посредине пустой сцены стояла черная классная доска с приколотым на ней портретом Ленина, наспех обвитым куском красного кумача. Все сразу притихли, лица стали строгими, серьёзными. На сцену поднялся секретарь партийного коллектива института Меерсон. — «Товарищи! — медленно, тяжело произнес он.— Вчера, в семь часов вечера, в Горках скончался Владимир Ильич Ленин..» Больше он ничего не смог сказать. Да и не нужно было. Студенты разом поднялись и хором запели: «Вы жертвою пали в борьбе роковой...» Большинство плакало, не стыдясь и не утирая слез. А я —не мог, и это было страшно тяжело: я находился в каком-то оцепенении... Ранним утром следующего дня я отправился в город пешком. Буря уже прекратилась, но трамваи ещё не могли ходить, а мне предстояло преодолеть 15 километров, отделяющих Лесной от центра Петрограда. Впрочем, я и сам не заметил, как прошёл их. Денег на билет, конечно, не было, и я зашёл в Балтийское пароходство. Встретивший меня, как старого знакомого, Иван Ионович Яковлев, организовавший когда-то наше путешествие в Англию, не стал задавать мне вопросов. Он вынул из кармана свой служебный билет и подал его мне, сердечно пожав на прощание руку. Утром 24 января я очутился в Москве. Траурные флаги, наклеенные на стенах домов газеты, обрамленные черными траурными полосами, бесконечная извивающаяся живая человеческая лента у Дома Союзов, теряющаяся где-то в дымной морозной мгле пылающих уличных костров, — все, все говорило о великом горе. Но я упрямо продолжал ничему не верить... Дома я не застал никого. Пошел в Кремль в надежде найти Дмитрия Ильича; кто-то подсказал мне, где его можно разыскать. Он тоже, видимо, не мог оставаться дома, и я нашёл его на квартире Паккална. Глаза обоих были красными от недавних слез. Дмитрий Ильич, увидев меня, поднялся навстречу и обнял меня. Я думал, что он станет меня успокаивать, но вместо этого мне пришлось его успокаивать. Дмитрий Ильич – тот самый, с саблей, тот самый, учивший меня стрелять, тот самый шахматист, которым я восхищался, сказал: — «Гора, Гора, кого мы потеряли!» — И разрыдался. Придя немного в себя и успокоившись, Дмитрий Ильич вытер слезы, оделся, и мы вместе отправились в Дом Союзов. Мы поднялись по лестнице наверх, в Колонный зал, и там увидели лежавшего в гробу Владимира Ильича. Стоя в почётном карауле у самого изголовья, я в последний раз, не отрываясь, всматривался в дорогие, такие близкие мне черты лица, удивительно спокойного в своей неподвижности, как будто Ильич просто спал. Меня сменили, и, стоя в стороне, я смотрел, как мимо гроба двумя рукавами текла непрерывно живая река, не иссякавшая ни ночью ни днём. Раздавались горестные возгласы, громкий плач; по лицам всех текли слёзы. То и дело кто-нибудь падал без чувств у самого гроба, и люди в белых халатах быстро выносили его из зала, в многих случалась истерика, кто-то бросался со слезами к гробу. Четверо долгих суток провёл я в те дни у гроба Ленина. Под сводами Колонного зала круглые сутки текла людская река, и гроб, осенённый четырьмя высокими пальмами и черно-красными знамёнами, словно остров, покоился в ее волнах... В последний раз приходил народ к своему любимому вождю. И в первый раз он молчал перед своим народом. В…

11 мая 2022 в 09:04

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

10 мая 2022 в 00:08

  • Воркута
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

-1

10 мая 2022 в 00:10

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

1

10 мая 2022 в 00:17

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, а вам что, завидно? А чем вам не пролетарский рыцарь? Вкусы у каждого разные, но если б он не соответствовал этому вашему стихотворению, то был бы просто неудачником. А его любили все – и друзья, и коты, и враги. Враги бесились от того, что им приходилось признавать свои ошибки. А так – он не пил и не курил, футбиком не страдал, душа компании, а умный зараза-то какой! А харизмой богат, скотинушка такая! Коньячными глазками аудиторию обведёт – и все ему уже сердца отдают.

10 мая 2022 в 00:23

  • Воркута
  • Пожаловаться
Аноним, принцесса на горошке – это Керенский (из разряда «любите меня»). А Ильичу всё по плечу, удачливый и жизнерадостный человек. Ему не надо было и напрягаться – в него все верили, а он старался соответствовать. Насчёт «дарил ли цветы» не знаю, но все уличные клумбы бернского района он зачем-то оборвал. Ну и какие-то цветы в санитара полетели (вернее – фрагменты цветов). А как засмеётся – так все бабы его. Как улыбнётся – все дети ему в рот заглядывают. Как на диван сядет – все столичные коты его. Как на трибуну выйдет – весь народ его!

10 мая 2022 в 00:38

  • Воркута
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

10 мая 2022 в 00:51

  • Воркута
  • Пожаловаться
Егор, главное, чтобы мужик в любой ситуации оставался мужиком как Ильич, быть мужественным и не ныть. когда он лежал в Кремле после ранения, первые 2 дня пульс вообще был нитевидный, и сознание уходило постоянно, а через несколько дней Ильич уже возмущался на врачей, которые не разрешили работать. Но пока ему ещё лучше не стало, был такой случай, просто драма, смех через слёзы: врач вошёл и нашёл его на полу на животе с вытянутой рукой вперёд по пути к выходу в луже крови. Позже оказалось, что он лежал в постели в бреду с сорокоградусной температурой, и тут он решил в полубреду встать, потому что ему почему-то показалось, что Надежде Константиновне грозит опасность или ей плохо (что там конкретно ему привиделось, никто не знает). Рядом была сестра, и остановить она его не смогла даже силой (не знала, как бы хуже не сделать). Из-за того, что Ильич встал, у него возникло новое кровоизлияние, ещё сильнее чем сутки назад, и рана на шее тоже закровоточила в результате. Он итак был белый весь от потери крови, а тут ему что-то в полубреду показалось, и он пошёл к жене (причём с полузакрытыми глазами). Ну и понятное дело, что как только он сделал шаг, он упал тут же на спину. Сестра в любом случае тяжёлого мужика поднять бы не смогла, да и не знала, как хуже бы не сделать (пуля возле артерии могла сдвинуться). Сестра пыталась его в чувство привести, но он в том же полубреду тихо сказал: «Подожди, женщина, мне к Наде надо, она в опасности. Надя моя где?». И тут он попытался безуспешно встать, но силы-то покинули от потери крови. Напомню, что всё это с закрытыми глазами. Тут он закрыл здоровой рукой лицо, сказав (дословно): «Сейчас, сейчас соберусь и..», а потом добавил «нет, так не выйдет» и сам себе дал пощёчину со словами «Вставай, бездельник, вставай», перевернулся на живот и начал ползти в сторону выхода, подтягивая себя здоровой рукой, ну и потом отрубился почти у дверей. Изначально при ранении кровотечение было только внутренним, из-за чего снаружи её практически не было, но после такой «прогулки» кровотечение возобновилось с новой силой, и на этот раз наружу. От голоса сестры вбежал врач с криком «что вы наделали», хотя сестра тут не при чём. Ленина подняли и уложили на место, хотя Ильич вдруг начал сопротивляться со словами «Вы что? Я должен... Надю же спасти надо!», и на это врач решил подыграть и сказал, что «Надя гуляет, с ней всё хорошо». Но и тут Ленин не поверил, как-то врача очень жёстко обозвал, за шею схватил и подтащил к себе со словами «Обманываешь, я всё знаю про тебя». Ленину морфия уже дали, но всё продолжал сопротивляться, как будто морфий уподобить – это все равно что водицу похлебать. Ну и что вы думаете? Он опять встать попытался, чем существенно ухудшил своё состояние днём 1 сентября. Потом он отрубился. Врач начал пульс измерять, но ничего не почувствовал. Сестра паниковать начала, позвали второго врача. Определили гипоксию и брадикардию (нитевидный пульс – менее 30 ударов в минуту, что является предвестником смерти, да ещё и на фоне температуры). Нормальный пульс обычно должен быть 90. В наше время таким пациентам поставили бы кардиостимулятор, но в начале 20 века, как понимаете, вся надежда врачей как правило была на сам организм пострадавшего (вплоть до рулетки – выкарабкается-не выкарабкается). Ну, в день покушения Ленину итак дважды повезло – во-первых, пуля чудом не порвала сонную артерию, а во-вторых, чудом не начался сепсис. Осталось только одно – выжить. Пульс нормальным не становился, но и ниже тоже не становился – определённо прогресс, хотя дыхание было тяжёлым. Сестра сказала врачу «Вы уж простите его, что он обзывается на вас». На это врач улыбнулся и сказал: «Что вы, я очень рад этому: если товарищ Ленин уже обзывается, значит точно скоро выздоровеет! Непристойные слова я уже услышал, а хотелось бы ещё услышать его смех, тогда точно всё будет в порядке». Врач на время отошёл, а сестра села рядом с буйным раненым бойцом с подбитым крылышком и простреленным лёгким. Где-то через час он стал спокойнее дышать, открыл глаза, сразу подкинулся, и тут же лёг обратно из-за болевых ощущений. Увидев сестру, он сказал ей: «Ты думаешь, я забыл? Надя где?» и закашлялся. Сестра строго наказала ему – не умирать. Он улыбнулся и сказал: «Вот Надю позовёшь, тогда поглядим – может и не откинусь», и снова отрубился, потому что температура ещё не спа́ла. Ну и наконец приехала Надежда Константиновна... Ей сообщили, что тут без неё её муж устроил погром и буйствовал. Она естественно к нему сразу побежала. Возле Ленина в это время был Горький. Горький сразу вежливо удалился, когда Надежда Константиновна пришла. Она прибежала и начала расспрашивать Владимира Ильича, как он себя чувствует и говорила ему, чтоб он даже не думал умирать. А он знаете что? Он сказал «Ну я же говорил, что буду первым. Видимо, время пришло. Главное, я тебя увидел. Хотя, мне бы ещё кое-какие делишки завершить...». На следующий день Ленин был уже крепче и говорил жене: «Умирать? С чего ты взяла? Если умру, то сёстры тогда сильно ругать будут за то, что я такое себе позволил». На пятый день он встал, пошёл в свой кабинет работать. Его запалила секретарша... Он ей улыбнулся и пальцем показал, чтоб молчала) Врачи потом ругались...

Объявление

9 мая 2022 в 14:26

  • Курган
  • 5 оценка
  • Рекомендую
  • Пожаловаться
Товарищи! Всех с днём Победы!! Спасибо Ильичу, за то что создал государство, победившее фашизм и за то, что создал ту самую Красную Армию!! А Сталину спасибо за то, что всё это ленинское наследие не просрал и укрепил! Ну и спасибо нашему многонациональному народу, естественно!

1

9 мая 2022 в 14:27

  • Курган
  • Пожаловаться
Антон Карина, Ильич вернись!

9 мая 2022 в 14:29

  • Курган
  • Пожаловаться
Алигатор, а ещё лучше «Ильич вернись вместе с Кобой»

9 мая 2022 в 14:31

  • Курган
  • Пожаловаться
Антон Карина, С праздником!! Да ужжжжж, если б не Ильич, то не было бы СССР и советского флага, развивавшегося над Рейхстагом!! И зря его обсирают либерасты. Я с соседями договорился и вывесил огромный красный флаг на 8 окон!! Да здравствует СССР!

9 мая 2022 в 14:33

  • Курган
  • Пожаловаться
Антон Карина, Поздравляю с праздником Победы над расизмом! Знаете, что Ленин доказал? Раньше русская армия шла в бой с именем царя и со словами «С нами Богъ». А Ленин доказал, что народ может победить и без этих слов, а просто с именем вождя на устах. И впервые рука об руку воевали русские с евреями и татарами против фашистов! К сожалению, в царское время все нации, кроме русской, угнетались. А Ильич все народы собрал воедино, сделав их воистину братскими. Вот где сила! Русский народ – это замечательно, это костяк СССР. Но ещё лучше – многонациональный советский народ!

9 мая 2022 в 15:55

  • Курган
  • Пожаловаться
Антон Карина, Да он такой же нацист, как и Гитлер. Если бы он дожил до сороковых, сдал бы Москву к херам, и уступил бы Гитлеру всю страну, а сам бы переехал в Берлин.

-1

9 мая 2022 в 15:58

  • Курган
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

9 мая 2022 в 16:03

  • Курган
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

9 мая 2022 в 17:04

  • Курган
  • Пожаловаться
Александр Громов, Да вы хоть знаете, что Гитлер почти в каждом своём выступлении говорил о «чистоте нации», о «чистоте крови», об «антимарксизме» и об... «АНТИленинизме». Не верите – послушайте сами его речи. И для сравнения почитайте работы Ленина или хотя бы послушайте его речь «Об антисемитизме» на пару минут, где он клеймит позором царизм за ненависть к евреям. Дада, эта речь записана на граммофонную пластинку в неплохом качестве! Забейте в гугл «Ленин речь о евреях», и вам выдаст эту аудиозапись на 2-3 минуты, которая намного чётче записана, чем многие другие.

9 мая 2022 в 17:23

  • Курган
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

9 мая 2022 в 17:25

  • Курган
  • Пожаловаться

Отзыв может содержать неприемлемый контент. Нажимая на отзыв вы подтверждаете, что вы старше 18 лет. Показать

9 мая 2022 в 17:27

  • Курган
  • Пожаловаться
Саша, Ой, не надо тут гнать. Он был скрытый националист. Русских ненавидел, немцев ценил выше.

9 мая 2022 в 17:29

  • Курган
  • Пожаловаться
ЕГОР, Ну вот вы сами же и ответили на вопрос. Он ЦЕНИЛ не немцев, а их качества как организаторов, из порядок и педантизм. А русских он ценил не меньше. Просто в Российской империи были угнетены все нерусские, и поэтому Ленину конкретно русских защищать было незачем (ибо русские имели поддержку царя, а инородцев везде гоняли). Поэтому Ленин уделял большее внимание защите евреев, грузин, армян и прочих малых народов. И кстати, ведь Ленин заграницей жил 14 лет, и мог бы остат